Навстречу шаг

- О, Горшок сподобился к нам присоединиться, – с иронией в голосе тянет Балу и стреляет глазами в сторону двери, откуда доносятся свирепые шаги. Андрей с облюбованного им дивана успевает только голову повернуть, как в помещение врывается растрёпанный Миха – у него неаккуратное пятно синяка под глазом, царапины на подбородке и лёгкая куртка нараспашку, на улице уже совсем тепло. Застопорившись на пороге, он быстро осматривает присутствующих и, вперив глаза в пол, здоровается со всеми по очереди. К Андрею подходит нехотя, в нерешительности останавливается, будто бы раздумывая, стоит ли вообще здороваться. Но Князев, который по-прежнему валяется на маленьком диванчике с таким же подбитым глазом и бесстыдно раздвинутыми ногами, насколько это вообще позволяют его узкие джинсы, сам протягивает ладонь. На его руку Миша смотрит с некоторым недоумением, но немного расслабляется и всё-таки пожимает её. Они ровно секунду сканируют друг на друга нечитаемыми для остальных взглядами, разговаривая без слов, после чего Горшенёв спешно отворачивается. Присутствующие, хоть и делают вид, что заняты своими делами, но ситуацию не отпускают, следят. Растерявшись, Мишка сразу кидается в работу, что для него не то чтобы не свойственно, а просто за гранью реальности. Он за каким-то хреном лезет за барабанную установку, переставляет гитары, что-то ищет, потом возится с проводами и самое страшное – молчит. Не фонтанирует идеями, не предлагает нажраться, даже не пытается по привычке своей пересказать весь путь от дома до репточки. Отстранённо шуршит в углу и ни слова не произносит. - Что? – Андрей поднимает разбитую бровь, почувствовав, как на него пялится Балу. Как детвора на пойманного в ловушку воробушка – с интересом прямо пугающим. - Потом расскажешь, чем вчера после репы занимался... – по красным щекам Князева Шура понимает сразу – угадал. Да и Миха в другом конце комнатки резко рвет струну на гитаре, едва не рассекая себе и без того пострадавшее лицо. Злобно матерится под нос и сопит. - Нечего рассказывать, домой приехал, помылся, порисовал и спать лег, – Андрей нервно раскачивает колени, то сводя их, то разводя, и продолжает рисовать свой выдуманный мир простым карандашом. - Один? – посмотрев на притихшего Горшенёва, Шура улыбается ещё шире и подмигивает Поручику, который одним тяжелым взглядом показывает ему, что пора остановиться. Да, они вчера сговорились и специально оставили Андрея с пьяным Михой наедине, слившись под глупым предлогом. Да, Князь давно уже по Горшку вздыхает. Да, всем это известно, кроме Миши, конечно. Да, все примерно понимали, чем дело кончится, но наивно надеялись на лучшее. Да, все они хуёвые купидоны, проебались, чё уж. До прихода Горшенёва парни ничего у Князева не спрашивали, мало ли с кем он там зацепился, и сам Андрюха рвением поболтать не отличился, как обычно витал в облаках и мурчал что-то под нос. Вообще, драки не были чем-то особенным в их компании, на пьяную голову все дрались, Князь исключением не являлся. Поэтому дружно ждали Горшка, чтобы убедиться в провале плана. Дождались. Убедились. И если остальные сочувствовали Андрею и виноватились, то Балу прямо-таки открыл в себе второе дыхание, решив, что всё равно идиотов помирит, заставит осознать и признать то, что все вокруг уже давным-давно заметили. В глазах у Андрея почти обида на Шурика, но он не взрывается, как мог бы, тут Миха, надо держаться, эмоции в жопу, он и так до утра не спал после вчерашнего вечера. - Один. - Это тебя домовой, что ли, так отделал? – Саша не дурак, напротив даже, слишком умный, чтобы не понять, что происходит. Потому давит до конца, вроде бы и Андрюху цепляет, но реакции ждёт от Горшка. Когда такое было, чтобы Миха не впрягся за друга? Даже если они вчера поругались и подрались, Горшенёв Князя не оставит. - Нет, я упал просто, – без энтузиазма отвечает Андрей и нервно стирает ластиком очередную зловещую рожу, снова, что не удивительно уже ни для кого, похожую на Горшка. - На кулак кому-то? - Балу, бля, давайте репетировать, ё-моё, хорош пиздеть, – вместо Князя откликается Миша и нервно скидывает куртку на диван, чтоб не мешала, попадая при этом прямо на ноги Князеву. – Заняться, что ли, больше нечем, на самом деле, заебал. - Есть! Начать репетицию, товарищ командир! – шутливо тараторит Балу и прикладывает ладонь к брови: – Начнем с анархических или вам сегодня больше лирика по душе? – Андрей поворачивает голову к Шуре и смотрит угрюмо, но Балу бодро подмигивает и берёт гитару, мол, не ссы, Андрюха, ща всё исправим. Князев не верит, что можно хоть что-нибудь исправить в той херне, которую он заварил вчера, понадеявшись на удачу. Пор хлопает его по коленке, чтобы тоже не лентяйничал, и начинает шутливо пререкаться с Яшей. Напряжение не отступает, Князь на Горшка не смотрит даже, Миха его в этом поддерживает, решив, что через час-другой Андрюха сам оттает и превратится в себя прежнего – будет виснуть на нём и орать песни в ухо. Андрюха думает по-другому и нихуя не оттаивает. Общее раздражение нарастает с каждой песней всё сильнее, Горшок психует, заставляя раз за разом переигрывать одно и то же, критику не получают только Князь, потому что Миха просто не разговаривает с ним, и Маша, которая каждый раз выкладывается на все сто пятьдесят процентов, потому что побаивается ебанутого на всю голову, а сегодня еще и злого панка. С репетиции она сбегает чуть раньше остальных, наврав про поездку с родителями на юбилей бабушки, который пропустить элементарно не имеет права. Постепенно собираться начинают все, головы гудят не столько от шума музыки, сколько от придирок Миши. - Андрюх, ты домой ща? – Поручик листает тетрадь Князя, разглядывая рисунки, пока сам художник рассовывает скромные пожитки по карманам. - Ага, спать хочу, – в подтверждение своим словам Андрей сладко зевает во весь рот и трёт глаза. - Пошли тогда, – Балу наваливается на него сзади, обнимает одной рукой и тащит в сторону выхода. По привычке посмотрев на Мишу, похожего теперь на обиженного ребёнка, Князь тяжело вздыхает. Никогда он не мог противостоять этому взгляду, и теперь сдаётся. Опять. Ему вчера по роже настучали, «пидором» назвали, а он готов всё простить, лишь бы Миха не смотрел так печально. Балунов эту драму тоже видит и нарочно приваливается головой к виску Андрея. «Живу, как в бразильском сериале», – думает Шура и выхватывает у Поручика тетрадку, решая спасать ситуацию в одиночку. - А это кто? Опять Миха? – склонив голову к плечу Князя, Балу притворно удивляется, будто ему неизвестно, что любимый персонаж Андрюхи, его муза – шебутной Горшок, взлохмаченный и беззубый. И если раньше рожа Горшенёва хоть иногда чередовалась с русалками, ведьмами, лешими и прочей нечистью, то теперь – последние месяца два – все вурдалаки сплошь и рядом имеют облик Миши. То ли он уже всю кровь из Князя выпил, то ли Андрюха окончательно зациклился на лучшем друге и разучился рисовать что-то другое. Балу думает, что оба варианта имеют право на существование. - Нет, это… из недописанного стиха персонаж. Потом расскажу, – Андрей бы отобрал тетрадь, но Шурка проворнее, он выскальзывает из его рук и отходит к Поручику, делая вид, что не видит красных щек Князева. - А похож, да, Пор? - Не, больше вон тот похож, через страницу, – невозмутимый Саша перелистывает тетрадь и тычет пальцем в рисунок, – во. - Ну это-то точно Горшок. Глянь, Мих, – но Горшенёв машет рукой, делая вид, что ему ни капельки не интересно, Андрей прикусывает щеку изнутри, стараясь не бледнеть от обиды. – Ну и хрен с тобой. По пиву давайте, мужики? – Яша на это предложение только цокает и глаза закатывает, тихо назвав Шурика «алкоголиком»: – Никто не алкаш, Яков, вчера мы почти не пили, а сегодня чисто для лёгкости сознания и бодрости духа, посмотри, погода какая. Грех не выпить! – Яша бубнит, отстаивая своё мнение, грозит Балу циррозом печени и загораживает собой проход, чтобы в лицо ухмыляющемуся Шурику высказать своё негодование. Балунов снисходительно выгибает бровь, поминая Яше недавнюю попойку, где он был пьян настолько, что уснул за диваном, предварительно сорвав тюль и обмотавшись им, аки свадебным платьем. - Ладно, на выход, товарищи, – уставший от них всех разом Поручик подталкивает Яшу и выходит следом за ним. Всё еще обнимавший Андрея Балу сразу возвращает к нему внимание и продолжает рассуждать о сходстве Михи и князевских уродцев. Князь чувствует себя некомфортно: спину жжёт взгляд Горшенёва, Шурка обнимает за шею слишком уж настойчиво и явно заигрывает с огнём, намеренно драконя Горшка. «Как будто ему не похуй», – думает Андрей и опускает голову. - А меня нарисуешь? – глазами Балунов показывает ему, что надо согласиться, вот прямо необходимо, кивнуть, желательно с энтузиазмом, еще и попросить попозировать обнажённым при свете полной луны, а что, Шурка может. - Нарисую, – неуверенно отвечает Андрей и косится на Горшка, Балу тоже выворачивает шею, предвкушая ответный ход. Горшенёв – собственник, этот если заклеймил меткой лучшего друга – всё, безвозвратно. - Ща пива попьём и… – дожимает Шура, думая, что еще немного и ему придётся Князя засосать, чтобы Миха начал действовать. - Андрюх, ты это, ё-моё, останься на две минуты, дело есть, – Миша ерошит волосы, стоя лицом к инструментам, словно с ними разговаривает, а не с другом. Для Горшка сделать шаг навстречу – целый подвиг, он решителен во всём, что касается творчества, готов полмира пешком обойти, лишь бы заполучить нужную площадку, студию или перекупить инструмент, чтобы Сашку порадовать. Но в человеческих отношениях Миша – несмышлёныш, если дружбу он отлично понимает и чувствует, то романтика и все прилагающиеся пугают его до чертиков. Там надо действовать, завоёвывать, располагать. Сложно. Шурка с облегчением возводит глаза к потолку и благодарит небеса за то, что не пришлось идти до конца. - Мы вас ждём, – подмигнув, Балу наклоняется к самому уху Андрея и уже шепчет: – Мы не ждём, – снова подмигивает и уходит. Андрей бы улыбнулся, если бы не было так стрёмно стоять лицом к спине Горшка. Он чувствует, что через несколько секунд начнётся хуйня. Миха созрел на поговорить, но его «поговорить», как это бывает обычно, ограничится «ё-моё», «на самом деле» и заискивающим финальным «понял, да?». То есть нихуя понятного не будет, но после этого «разговора» они оба смогут считать инцидент исчерпанным и вернутся к нормальной дружбе. Отказаться забыть произошедшее Андрюха не сможет, всё ж таки на мировую первым идёт Мишка, условия ставить будет он. В том, что Миха предложит забыть, Андрей не сомневается. «Ну и ладно, ну и похуй, – думает он со злостью, – попробовать всё равно стоило». И, если уж совсем честно, Князь вчера наподдал ему гораздо сильнее, чем получил в обратную. Да, Горшок, конечно, первым ударил, но и Андрей не спасовал. - Чё ты… там… нарисовал, Андро? – так же буравя взглядом барабанную установку, с паузами спрашивает Горшенёв и подпинывает мыском ботинка какой-то провод, абсолютно никому не мешающий. - Вампира, – «тебя, блять, чё еще-то?» – проглатывает очевидное и скручивает тетрадь в тонкую трубочку. Андрей не шевелится, подходить не решается, лучше держать дистанцию, чем опять подраться. - Покажи? – собрав всю волю в кулак, Миша всё же разворачивается лицом к Андрюхе. Разукрашенное лицо Князя выглядит хоть и жалко, но смешно. Про физиономию Горшка Андрей думает то же самое. Оторвать взгляды друг от друга они не могут, Князев кривовато улыбается, Миха смотрит с теплом, моргает замедленно и поджимает губы. Он бы подошёл. Сам. Взял бы тетрадь, полистал, просмотрел с прежним восторгом все рисунки Князя, позадавал бы вопросы по сюжетам, чем вызвал бы улыбку у создателя сказочного мира. Но… Вчера, оставшись наедине с Горшенёвым, Андрей столько наговорил, на целый любовный роман хватит, несло его лихо, словно к разговору этому он лет пять перед зеркалом готовился, репетировал. «Я же всё для тебя. Все сказки, стихи и песни – всё тебе, Мих», – обрывком всплыло в сознании, голосом спокойным и даже обречённым вспыхнуло искрой и кольнуло в самое сердце. Без пафосной фразы в три слова, без обещаний бросить мир к ногам Князев популярно объяснил Мише, что тот для него значит. Забившийся в угол дивана Андрюха говорил и не требовал ничего взамен, только лишь констатировал факт важности Горшенёва в своей жизни, посмеивался, называл себя «идиотом», за что-то просил прощения, вздыхал и вновь возвращался к основной теме. А потом, тягуче посмотрев на притихшего Миху, быстро взвесил «за» и «против» и пошёл ва-банк. Поцеловал. Мягко притянул к себе, в губы ткнулся, зажмурившись, чтобы не видеть родные перепуганные глаза. Вырвал себе целых пять секунд счастья. Сомнительного, с точки зрения общества, счастья – с привкусом пива и сигарет, с колкой щетиной на подбородке и щеках. Для Андрея эти секунды, когда счастье его – дурное, пьяное, лохматое и шокированное до онемения – сидело в непонятках рядом и позволяло себя целовать, стали самыми дорогими. Где-то на задворках сознания Горшок догадывался, что так и будет, он от исповеди друга аж протрезвел, картинка в голове сложилась подозрительно быстро и правильно. «Андрюха меня любит», – подумал Горшенёв с сентиментальным восторгом, от радости не падая в предрассудки и гомофобию, какой там, когда сам с лучшего друга глаз не сводишь. Ощутив, как губы Андрея осмелели на его, Миши, губах, Горшенёв среагировал раньше, чем осознал происходящее, и совсем не так, как должен был. «Пидоров надо казнить!», – однажды сказал отец, наткнувшись на выступление Бориса Моисеева в трешовой театральной постановке, которую с какого-то хрена крутили по телеку. Малолетний Лёха, не подумав, спросил, кто такие «пидоры», и обрёк их на лекцию о грязных заразных «говномесах», которым место на электрическом стуле сразу после прилюдной кастрации. Лешка тогда скривился, как от лимона, а Миша на суровое отцовское: «Мужик должен быть мужиком, никакого пидорства я дома не потерплю, поняли меня?» – лишь послушно кивнул, он не хотел быть, как Боря Моисеев. Драка вчера началась на ровном месте, Андрей бил с обидой, Мишка после своего неосознанного выпада уже больше защищался, по обыкновению своему, не отдавая отчёта о сказанном, случайно пару раз назвал Князя «ебланом» и «пидором». И он совсем не прямое значение этого слова имел в виду, так, ругался всего лишь, но Андрюха, и без того ущемлённый ситуацией, принял оскорбление на свой счёт и расстроился окончательно, записав Миху в ярые гомофобы. Покатавшись по полу, Князев вскочил и удрал, Горшенёв остался в одиночестве переваривать. Теперь вот осознавший и преисполнившийся Миша стоит, как вкопанный, и боится с места сдвинуться. Прошлый вечер разделил их дружбу на «до» и «после». Несмотря на то, что находятся они в типичной рокерской репетиционной, Горшку кажется, что меж ними, минимум, Гранд-Каньон разверзся, а моста друг к другу нет. И он по привычке ждёт первого шага от Андрея. Князь – сильный, смелый и решительный, он всегда знает, как им обоим лучше, бережёт Мишку, как зеницу ока, опекает его, даже когда сам пьян в драбадан, даже когда Миха сопротивляется. Андрей силой мысли создаёт целые миры, населяя мрачные замки, таверны и мельницы персонажами, значит догадается, чего от него ждут, и сможет соединить мостом два расползшихся от недопонимания берега. Миша ставит его перед выбором. В очередной раз. Показывает, что к перемирию расположен, но действовать, как и всегда, придётся Андрюхе. Они оба знают, что Горшок извиняться не умеет, признавать свою неправоту – тем более. Князь вздыхает. Свой решающий шаг он сделал вчера и получил за это по морде, сегодня очередь Миши. Хочет вернуть всё обратно – пусть скажет об этом. Захочет начать что-то новое – инструкция та же. - На, – Андрей протягивает руку с тоненькой тетрадкой и смотрит прямо в душу, под кожу лезет своими синими глазами, упрямится и не подходит. «Подойди сам, если хоть что-то понял», – мысленно просит Князев, но вид принимает самый невозмутимый. «Забудем, вычеркнем, переступим – только подойди сам. Я так устал бороться с собой. С нами обоими, блять». - Андрюх, – просяще роняет Мишка и переминается с ноги на ногу, – ну, чё ты, ё-моё, – топчется, будто под ним пол нагрелся, и пятки теперь горят. - Лови, – конечно, Горшенёв не успевает, свёрнутая в трубочку тетрадь падает ему под ноги, – завтра принеси только, – Мише от его слов холодно, озноб ползёт по рукам, по позвоночнику, щиплет морозцем шею. Можно спустить на тормозах – Андрей отходчивый, простит, успокоится, будет как раньше, до вчерашнего вечера, но Миха осекается. Он больше не хочет, как раньше. Он эгоистично хочет слушать признания, красочные, продирающиеся сквозь тьму и мрак к самому сердцу, хочет быть музой для жутковатых рисунков, хочет мягкие губы и улыбку его, только для себя хочет. Шаг. Через тетрадь. Шаг. Через дурацкий красный провод. Шаг. Через брошенную Шуриком стеклянную бутылку. Шаг. Через свою гордость и упрямство. Руку на крепкое плечо у самых дверей. Сжать посильнее. Остановить. Только бы не ушёл, не оттолкнул. «Надо пиздануть чё-нибудь. Надо-надо-надо», – судорожно думает Миха, но в голову ничего не лезет, и он молча заглядывает Андрею в глаза, скользит взглядом по лицу до губ и снова возвращается в ледяной омут. Мотнув головой, Горшенёв ищет слова, пытается вспомнить, как, блять, вообще говорить, как языком, прилипшим к нёбу, шевелить, чтобы звуки издавать. И смотрит. Смотрит нашкодившим псом, побитым, но всё равно преданным, просит забрать обратно домой к родному хозяину в ноги. Склонившись над Князем, Миша лбом утыкается в чужую шею и обеими руками обхватывает его спину в надежде, что говорить ничего не придётся. Он и так с перепугу сам подошёл, остановил, теперь бери – весь твой, только не целуй пока, привыкнуть надо, не все так быстро себя принимают, Андрюх. Открытая дверь захлопывается, жалобно щёлкнув замком, Андрей обнимает друга в ответ и щекой к его уху притирается. - Мы ж не пидоры, Андро? - Неа, – расплывается в улыбке Князев и, поражаясь детской непосредственности Миши, гладит его по волосам. - Заебись, – сладко вздохнув, Горшенёв зарывается носом в лунку между шеей и плечом Андрея и руками сползает на талию, отпускать явно не собирается. Андрей, в общем-то, не против.