Трясина

      — Так что, вы ненавидите Андрея Князева?       Вопрос звучит так плоско, так однобоко, будто все происходящее действительно можно поместить в одномерное простраство с тривиальной системой координат "любовь-ненависть". Но Князь, не отрывая взгляда, ждет, закусывает костяшки пальцев и задерживает в миг ставшим свинцовым воздух в легких.       — Чтобы ненавидеть..., - режет паузу голос из динамиков.       Где-то на этом моменте Андрей понимает: сейчас будет больно. Он видит этот взгляд почти иссиня-черных глаз, экрану телевизора не спрятать яд, что плещется в них. Маслянистая, как нефть, волна просачивается сквозь жидкие кристаллы экрана, капает на светлый ковер и угрожающе приближается к пальцем ног Андрея.       Он не готов это услышать. Или готов? Или...       — Масштаб личности должен быть другой.       Морщинки на лице Андрея разглаживаются, а в комнате кончается воздух. Шипящая жижа касается ступней, действуя как анестетик, будто говорит: "Все в порядке, не дергайся". Сгорбившийся мужчина на полу — априори легкая добыча, не так ли? Все до неприличия банально просто: ворваться в жизнь, получить доступ к внутренностям (к душе? сердцу?), найти уязвимость, выудить подходящий момент и, наконец, пустить в кровоток яд, да, Миха?       — Более масштабным.       Почему мир не тормозит? Почему Князь слышит, как за окном все еще проезжают машины, скрипят тормозные колодки в далеке, где-то звучат сигналы машин неотложных служб? За стенкой Агата готовит ужин, секундная стрелка его часов продолжает делать пресловутое "тик-так". А жижа с равномерной скоростью двигается вперед и вверх, по щиколоткам, имея понятную, лежащую на поверхности логики и чувств цель. Разве никто не желает понаблюдать, как он добровольно отравляется? Разве это не центральное действо в данный момент?       — Чтобы любить, нужно быть близкими людьми.       Изображение на экране исчезает очень быстро — бутылка, подхваченная на автомате с пола, преодалевает расстояние от руки Андрея до телевизора со световой скоростью, разбивая поверхность экрана уродливо, по-вандальски, смешиваясь с криком мужчины, лишь едва маскируя горечь. Удивительно, но даже разбитый вдребезги телевизор, продолжает извергать нефтяную лаву, что наращивая скорость, заполняет комнату. Отказавшийся дышать на протяжении последней минуты Андрей, начинает вдыхать воздух(?) рвано, глотает его, приоткрывая рот с сухими губами.       Яд, получив еще один канал доступа в организм, моментально опаляет гортань.       "Андрей", — доносится беспокойство Агаты до мужчины сквозь хлюпанье жижи под его ногами, но не получает никакого ответа.       Ведь вены на запястьях уже начинают сереть, вызывая желание прокрутить суставом, будто это пройдёт, будто это судорога, которая сковывает лишь на несколько секунд, а потом неминуемо покидает тело.       Сейчас-сейчас. Нужно переждать. Ведь Князь не умеет тонуть, Князь отлично плавает. Сейчас он закурит, прочистит организм дымом, даст витаминку-никотинку мозгу и быстро вынырнет из жижи, что уже начала просачиваться через поры кожи внутрь.       Зажигалка чиркает, разбрасывая миниатюрные искорки вокруг себя, и Андрей помещает кончик сигареты в открытое пламя. После — затягивается, а жижа вокруг затягивает его.       Идут секунды, минуты. Легкие расправляются, вдыхая привычный невесомый дым. Если закрыть глаза, можно включить какое-нибудь воспоминание, что-то приятное и что-то родное. Например, первую репу, или то, как поделился стихами с Михой, или их первый полный ДК.       Нефтяной анестетик прекращает своё действие: все вновь начинается со стоп. Сначала меняется температура, и жижа в одночасье становится горячей. Она опаляет пятки, оставляя волдыри, которые заживут очень не скоро. После поджаривает коленные суставы, отчего те становятся хрупкими, точно у запеченной в духовке курицы. Добирается до кончиков пальцев, фаланг, ползет к запястьям, окрашивая сетку вен в горелый черный.       Андрей начинает паниковать. Барахтается на поверхности жижи, как истинный утопающий, и не может сориентироваться, где искать спасение.       Сигарета тухнет, прогорев до фильтра.       — Князь, — шипит кто-то над ухом, — ныряй.       У Андрея включаются инстинкты самосохранения, и он набирает в легкие воздуха с запасом, в то время как кипящая жижа обволакивает горло в районе кадыка. Пока есть время, которое, кажется, стремительно ускользает, которое подходит к концу, он силится обернуться, чтобы вскрыть обладателя шипящего голоса, но не может пробиться сквозь толщу ядовитой нефти.       — Ны-ряй, — по слогам эхом отбивается в ушах.       Князь отлично плавает, но не умеет нырять. Но Князь быстро учится.       Жижа, добравшись, до бороздки под носом на секунду прекращает своё наступление, позволяя Андрею сделать (последний?) вздох, а после резко накрывает его с головой.       Сменяются пространства, измерения, миры.

***

      Голубые глаза распахиваются.       Комната все еще хранит события десятиминутной давности: телевизор все так же разбит, бычок валяется где-то под ногами, на щеках все еще не высохли солёные дорожки. Никто не сможет уловить изменения.       Кроме Андрея.       С бесконечным отчаянием он смотрит перед собой.       — Как давно я тебя ждал, — улавливает он, вздрагивая, сжимаясь.       Мантия шелестит при каждом шаге фигуры по направлению к Андрею, камни на короне неприятно бликуют и режут по глазам, мех горностая подрагивает от каждого дуновения.       Яд всецело заполонил мозг, и Андрей отчетливо слышит:       — Ты есть Король.