В мире, где птицы ломают крылья на взлете

В мире, где люди с духовным потенциалом порой оказываются связаны душой и судьбой с другим человеком, Ши Цинсюань отнюдь не романтик и надеется быть в числе тех, чья судьба никогда не будет связана ни с кем. Потому что она проклята. Цинсюань проклят, а его душа больна и истерзана. В мире, где люди с духовным потенциалом могут быть связаны судьбами с кем-то, Цинсюаня приводит в ужас мысль о том, чтобы пятнать своей судьбой чью-то еще. Хватит и родителей с братом, что пострадали из-за него. Только не еще один человек. В мире, где люди со связанными с рождения душами, как символ разделения боли друг друга видят в зеркале на своем теле все серьёзные раны, что мучали их родственную душу когда-либо, Цинсюань счастлив видеть в зеркале всего лишь себя, без фантомных кровавых отметин. Живет ли человек, с которым связана его душа, спокойной тихой жизнью, или же его нет вовсе? Ши Цинсюань радуется обоим вариантам, но так отчаянно надеется на второй. В мире, в котором безумие и отчаяние, разжигаемое Пустословом, с каждым годом становятся все невыносимее и выливаются во все большие вспышки беспамятства и попыток привести себя в чувства болью, Цинсюань действительно не хочет, чтобы его неспособность справиться со своим проклятием вынуждала кого-то видеть в зеркале следы этой слабости. Он задыхается в темной, звенящей тишиной, закрытой на все замки комнате, задыхается от страха, чувства безысходности, вины перед братом, который страдает из-за него, задыхается от одиночества и обиды. Он ломает ногти, остервенело скребя ими по собственной шее, чтобы проделать в ней дырку и вдохнуть хоть немного воздуха, раздирает грудь, чтобы выскребсти из нее боль и ненависть к себе, раздирает плечи, чтобы отрезвить себя болью, но боли не чувствует. Ши Цинсюань кричит на Пустослова, приказывая заткнуться, и швыряет в него вазу, хоть и знает прекрасно, что эта тварь бестелесна. Собирает осколки, слыша слова о том, что он сейчас упадет на них же, и ненавидит сам себя, когда именно это и происходит. Тончайший фарфор впивается в руки, но боли опять нет. Цинсюань тянется дрожащей ладонью к поверхностно застрявшему в предплечье осколку, чтобы вытащить, но в следующий миг ловит себя на том, что лишь ведет осколок в бок, делая порез длиннее. Он отдергивает руку, игнорируя, что тем самым делает рану рваной, и теперь будет сложнее соврать гэ, что всего лишь упал на осколки. Брат бы не поверил в любом случае. Ши Цинсюань пытается заставить себя подняться и перебинтовать руки, но его трясет, а тело не слушается. Пожалуй, знай он наверняка, что никакого человека по ту сторону души нет, и никто не испытает еще большую боль и ужас, взглянув в зеркало, резал бы глубже. Он долго проверяет в зеркале отсутствие отображения чужих ран, отсутствие человека, которого он может расстроить своим состоянием, но в конце концов, смотреть в зеркало становится неприятно. Нет, чужих ран он все еще не видит, но его собственное тело и лицо начинают вызывать отвращение. При смертной жизни, ему за внешним видом следить смысла нет, так что в зеркала он больше не смотрит. А после вознесения, когда приходит облегчение от знания, что кошмар наконец закончился, и для этого даже не пришлось трусливо умирать, и он вновь решает принарядиться, Ши Цинсюаню приходится научиться искусно прихорашиваться без использования зеркал. Единственное зеркало в его новых покоях в небесной столице отныне наполовину разбито и завешано чёрной плотной тканью с тех пор, как в день своего вознесения Повелитель Ветра глянул в него и впервые в жизни увидел свое отражение полностью в крови. Глубокие, кривые рваные раны на груди, животе, спине, руках, ногах, порезы на лице, истертые в кровь ладони и стопы, распоротое от ключиц до подбородка горло… из груди Ши Цинсюаня не может вырваться даже испуганного крика, лишь задушенный хриплый скулеж, так сильно её сдавило изнутри, а по щекам катятся слезы. Почему? Почему-почему-почему… Почему людей, чьи судьбы с кем-то связаны с рождения, в мире так мало, но он попал в их число? Почему человек по ту сторону, чья кожа всю смертную жизнь Ши Цинсюаня была незапятнанной никакими ранами, теперь выглядит так? Почему… Ши Цинсюаня вновь трясет, но теперь не от своей боли, а от осознания, что ни одно существо в трех мирах, если только это не бог, не может выжить после такого. Тяжелые слезы капают на грудь одна за другой, но в зеркале их не видно, как не видно и ни единого белого участка кожи, лишь сплошное кровавое месиво. Цинсюань чувствует, как желудок скручивает спазм, и подавляет его самым знакомым способом. Бьет по зеркалу обеими руками и тут же ловит выпадающие мелкие осколки и сжимает их со всей силы в кулаках. На шум бьющегося стекла и вой приходит Ши Уду и с ужасом оттаскивает брата от злосчастного зеркала, трясет за плечи, пытается докричаться и успокоить. Услышав же, что случилось, он каменеет лицом. — Знаешь, не всем, чьи судьбы по той или иной причине связаны, дано когда-либо встретиться, — говорит он, пытаясь звучать успокаивающе, пока накладывает повязки на ладони Ши Цинсюаня, а тот смотрит в стену пустым взглядом. — Ты никогда не встречал этого человека, не знаешь даже, что привело его к такой кончине. Быть может он разбойник, как жил, так и закончил? Такие раны… как те, что ты описываешь, не получают хорошие люди, лишь те, кто сильно разозлил большое количество людей. Так и стоит ли так убиваться по тому, кто, вероятно, не был достойным человеком? — Ши Уду звучит спокойно и уверенно, и Цинсюань знает, что его заботливый брат лишь пытается его утешить. Но он ему не верит. Из глубины своего сердца Ши Цинсюань уверен, точно знает, что этот человек умер такой ужасной смертью лишь от того, что был связан душой с проклятой душой Ши Цинсюаня. Как яблоня, гниющая корнями, засыхает в мгновение ока, и ей никогда больше не дать плодов. Цинсюань был гниющими корнями— Нет, он был самой гнилью для всех, кто был ему дорог. Он не может послушаться Ши Уду и забыть об этом, но одному совету все же следует. Он занавешивает зеркало, хоть брат и настаивал убрать его полностью. Смотреть на свое отражение без ужаса и раздирающей на части боли Ши Цинсюань не может. Но иногда… Иногда он срывает чёрный полог, сбрасывает с себя ханьфу и смотрит. Смотрит и тихо рыдает, чувствуя сожаление и вину, воет от осознания чужой предсмертной боли. И однажды в таком состоянии его находит Мин И. Ши Цинсюань бессильно падает в объятия друга и рассказывает ему всё. Тот лишь молча гладит его по спине, не говоря ничего и эмоций на лице не имея, чему Цинсюань не удивлен ни капли: его друг всегда был таким. Безэмоциональным, поддерживающим лишь своим присутствием и прикосновениями, тем что слушает и позволяет плакать в своих руках. Это, по сути, само по себе уже что-то да значило. Чего Ши Цинсюань не замечает в своей боли по другому человеку, это как губы друга поджимаются в напряженную линию, а пальцы жёстко сдавливают плечи. Хэ Сюань не видит в зеркале кровавые следы на теле Ши. Но видит свое собственное. Разодранные ногтями кровоточащие борозды на шее, и хоть под одеждой и не видно, но на груди и плечах тоже. А еще выглядывающие из-под задравшихся рукавов кривые порезы на запястьях, нанесённые дрожащей рукой в полубессознательном от безумия состоянии. Хэ Сюань видел эти следы еще при собственной жизни. Он ненавидел их, ведь у его возлюбленной была безупречная чистая кожа, а царапин и порезов Хэ Сюань в зеркале видел с каждым годом все больше. Но это было не важно. Быть родственной душой с кем-то не всегда значит любить: всего лишь души, чьи судьбы плотно переплетены, только и всего. Пальцы, которыми Хэ Сюань гладит Цинсюаня по волосам, в отражении окровавленные от того, что чужие ладони когда-то сжимали осколки разбитого зеркала. Сейчас Хэ Сюань чётко знает, как именно связаны их судьбы. Теперь он все ещё говорит себе, что эта связь ни на что не повлияет. Но тем не менее прижимает к себе дрожащего, оплакивающего смерть Хэ Сюаня даже без своего ведома Цинсюаня крепче, заслоняя собой зеркало и сам отворачиваясь от собственного отражения, чтобы не видеть эти чертовы порезы чертового глупого мальчишки. Опускает взгляд и видит их бледные следы уже на чужой коже. Они не иллюзорные из зеркала, а настоящие белые шрамы, по которым Хэ Сюань бессознательно проводит кончиками пальцев. Он закрывает глаза, чтобы не видеть их тоже, не видеть Ши Цинсюаня, пока в груди, в которую сквозь ребра отдаётся чужой плач, так предательски мерзко саднит.