без колес,

Тихой поступью заглядывает в мирные окна брезжащее утро, мерно растирая свои лучи по кукольному личику мальчика, целуя милые губы сонным рассветом. Птичка трепещет хрупким стеклом и заползает тенью в ящик у кровати. Кадзуха находит его милое бездыханное тело среди гремящих каблуков, его улыбка подрагивает тяжелым градусом, а сознание мутит и вращается. В свете голубых улочек его бледное кукольное личико трещит судорогами, сиреневые запястья скрипят и дергаются монотонно, без умысла, цепляясь за ворот рубашки у хрупкого горла. Мутные глаза скачут вперед строк, раскачиваясь на волнах паники, утомленные горем корабельщика. Птичка глотает шурупы с ювелирной точностью, дергается крылышками и замолкает спустя одну ночную грозу. Машина стремительно разлагается, гниющая в тени монотонной серости, повороты копятся пылью под капотом и сонно зевают в бездействии. Кадзуха бьет стекло с нелепостью солнечного света, отражая искажение бесколесного бытия. Машина рыдает горько и протяжно, больно бьет по ушам жестким скрежетом, пугает птичек. В свете голубых улочек не видно блестящих фар забытого. Сквозь бледный сон пробивается реаль, мило царапая по сиреневым запястьям в забытие. Мальчик зажимает локоть, эйфория накрывает пустотой и тьмой, обволакивая кукольное личико белозубой улыбкой успокаивающе. Без колес, ответственность. Милое кукольное личико искажает отражение машинного разложения. Тихой поступью заглядывает в мирные окна винный вечер, растекаясь по губам синевой, по щекам белилами, а по ресницам бликами. Шурупы стеклом стучат друг о друга в птичке, гниющие остатки машины ревут реалью, в ящике у кровати плачет милая тень. Без колес, ответственность.