скажи, как дальше жить?

— Ты ведь знаешь, что было сказано руководящими, так? — Фёдор пусть и произносит это сухо и твердо, не выказывая и частички сомнений, а все таки говорит шепотом — теплит в душе надежду, а вдруг нет? Вдруг все можно ещё обернуть вопреки приказам? — Безусловно знаю, у тебя все это время был микрофон на воротнике. — надежда, кажется, бьется вдребезги. И Достоевский задумывается, почему не чувствует прямо сейчас ожидаемой боли. — Да, я заметил, но все таки не стал убирать. Ты бы все равно получил эту информацию, так или иначе. — он замялся, а Николай подошел ещё чуточку ближе — наблюдая. — И что же думаешь по сему поводу? — Думаю, что раз уж так... Я не смогу противиться. Значит, пришло наконец моё время обрести свободу, — он говорит спокойно, улыбается шире, пряча просиявшие глаза под растрепанными перьями белых волос. Он не волновался, ни капли. Не сомневался в правильности таких выводов. И все же выжидающе глянул на своего друга — а что же скажет он, тот, кто берег его разум, прятал его сумасшествие все это время под замок? А тот сглотнул, все не решаясь говорить. — Наше время, Коленька, наше, — на обнаженных ступнях по холодящей кожу плитке, он теперь уже сам делает шаги в сторону Николая, выдыхая внезапно с таким видом, словно с его плеч наконец сняли огромную тяжесть; словно за спиной вот-вот должны прорезаться крылья. Арлекин и посмотрел на того удивленно Он почти что сиял, и этим сиянием глядел на виновника торжества. И взял его за руки, сжимая в обледеневших пальцах замаранные кровью ладони — и в этом темном цвете его собственные руки отчего-то показались живыми. Не думаю, что стоит тратиться и объяснять, что именно произошло. Это не имеет смысла, и впрочем не так важно. Ввязываясь во все, они оба знали изначально — рано или поздно и их перестанут считать частью великого плана, и тогда ничего более не возымеет смысла. А потому готовились с самого начала. Не сопротивляться или бежать, как можно было бы подумать — но уйти красиво, завершить своё страшное дело самым красивым из выступлений. И свой последний план, вопреки приказам, на правах Бога и верного его служителя они приведут в жизнь сполна. Они заслужили устроить себе праздник. ❝ Расплескались твои белые волосы, ты попросил меня уйти. Зачем нам в этом мире полосы, если здесь нет твоей души? ❞ ─── ♢ ─── — Знаешь, мне кажется я ни разу за все наше проведенное вместе время так и не спросил, ты вообще любишь вино? — лениво протянул брюнет, в бокале взбалтывая богато-пряного цвета алкоголь, ещё более бесформенным пятном растягиваясь в ванной. Кое-как закинул костляво-тонкие ноги на бортик, преодолев препятствие в виде коленей его дорогого друга. О чём-то глубоко задумавшись, Фёдор без задней мысли делает ещё глоток и опускает темную голову на чужую широкую грудь. Вздыхает. — Никогда не любил, мне больше по душе коньяк или в крайнем случае хотя бы бренди. Вино... Оно больше сок, и то разбавленный, совершенно не тот эффект. — с усмешкой молвит арлекин, следуя примеру собеседника и так же растягиваясь в горячей воде. Правда, вскоре ему пришлось принять менее удобную позу вновь, и то только ради того, чтобы положить руку на чужое бедро — внезапно теплое, хотя прежде казалось, что этому кукольно-белому тельцу понятие человеческого тепла незнакомо вовсе. — И что же ты ни разу об этом не сказал? Сколько вечеров мы провели, открывая бутылочку на двоих... — на его губах скользит ухмылка совершенно аналогичная, он даже словно бы дразнит растекшегося по соседству. — Но впрочем, тогда я понимаю, почему ты так медленно тянешь каждый бокал, когда я уже успеваю допить третий. — в доказательство тот залпом опрокидывает в себя остатки жидкости и снова тянется за бутылкой из темного стекла, поневоле встряхиваясь. — А к чему, если мы его распиваем не для вкуса даже? Да и кто бы говорил, ты это несчастное вино пьешь как шоты... — тот засмеялся сквозь сжатые губы и поморщился от такой нелепой картины. Конечно, Фёдор умел пить красиво, умел правильно, Гоголь прекрасно это знал. Но почему-то именно наедине с ним этот аристократичного вида тип внезапно становился самым несуразным, самым странным. Наедине с ним он оказывался совсем не похож на себя обычного. Впрочем, Николай никогда на это не жаловался, было даже лестно понимать, что Достоевский ведет себя так исключительно с ним. Может, для него это было неким показателем близости? — То есть, просто не видел смысла что-то менять? — скучающие слова отдаются хрипящим шепотом, заглушаются стуком нетерпеливых капель. Он тянется ближе, запрокидывает голову, чтобы взглянуть в глаза, коснуться робкой полосочки-шрама, приласкать. — Именно так, тем более тебе-то это вино было по вкусу. — в глазах с касаниями вместе скользит тревога: но её прячут пушистые листья ресниц, и её опять некому заметить. Николай отставляет бокал и прижимает собеседника ещё ближе, ощущая, как неприятно и грубо впиваются косточки чужого тела в собственную кожу — и воистину этим наслаждается, почти что сходит с ума. Несмотря на немалое для ванной количество метров, в комнатке вскоре стало невозможно дышать: пар так и бил в нос, убирая всякие подозрения о возможном существовании здесь кислорода. Николай прижимается губами и носом к чужой шее, внезапно для себя отмечает, что чувствует пульс — вот прямо тут, перед собой. Даже кажется видит, как бьются, пульсируют чуть заметно тонкие темные ниточки вен, скрытые полупрозрачной бумажной кожей. И отбрасывая мысли припадает к этому великолепию, оставляя одними поцелуями термический ожог. — Ты знаешь, я не люблю это дело в душе, — спустя несколько тяжких вздохов буквально через силу давит из себя брюнет, убирая чужую руку со своей и без того тяжело вздымающейся груди. Но ему в ответ лишь кивают с ухмылкой и продолжают безбожно жарко расцеловывать лебединую шею, заставив в очередной раз поджать пальцы на ногах. — Я прекрасно это помню, мой милый Фёдор, я не буду переходить грань. — ты уже её перешел, опять не держишь слово. — Мне лишь хочется... Насытить этот момент ощущениями, что ли? — сегодня он говорил уж слишком поэтично — впрочем, за тем не стояло ничего, кроме желания провести последние часы чуточку изящнее прежнего. Можно же и ему примерить роль аристократа, а не простого лишь шута? И он не сдержал своё слово во второй раз, когда накрыл обыкновенно бескровные, тонкие губы в почти богохульном желании ими обладать. Он целовал их долго, целовал мучительно, подстать истинному садисту — и одновременно с тем слишком трепетно для него. Метался. И он не сдержал своё слово в третий раз, когда до крови впился в мякоть бледных бедер, секундой позже виновато, на манер провинившегося пса вылизывая след. Но Бог, его Бог любил троицу и в честь такого исключительного случая обязательно все ему простит. Николай это знал и оттого не смел теперь останавливаться. ❝ Озорные ребята пишут послания маркером прямо на белой стене О боже, я так любил твои ласковые, ласковые вскрики в моей пустоте. ❞ ─── ♡ ─── Последние сутки начались с поцелуя. — Как считаешь, навязчивые идеи убивают людей? — он перебирает меж пальцев, меж коротких ноготков платину нежных, почти что шелковых волос. Они щекотятся и вьются словно мелкие змеята, едва покинувшие родную нору, и отличаются от них разве что отсутствием голов и языков. — Ох, Федя - Федя, ну нашел же ты время для философии, ну?? — обладатель волос смеется, удобнее располагая уставшую, разбитую годами голову на тонких коленях говорящего, подставляясь под ласки подобно коту. Верно, обыкновенно они позволяли себе такую роскошь исключительно после чего-нибудь крепкого, а тут было всего лишь вино, недопитое даже и на половину. Ситуация прелюбопытнейшая, если подумать. Но думать, понятное дело, не было никакого резона. Только смотреть на подрагивающую тонкую пелену век, на выцвевшие к кончикам ресницы; прикрыть уже собственные глаза в блаженном покое, переплетая безмолвно стертые временем руки, замолкая. Это было куда приятнее раздумий. Дальнейшие расспросы Гоголь своевольно оставил без ответа, вместо того принявшись с куда большим участием, прямо руками вместо глаз изучать кукольное тельце своего любимого друга. Он видел его десятки, если не сотни раз, знал каждый сантиметр. Наизусть, мог бы наверное по памяти вырезать скульптуру, что не отличишь от оригинала. И все равно все повторял материал, касаясь снова. Подушечками пальцев знал, что у Фёдора почти что нет шрамов. Короткими обломанными ногтями знал, что на узенькой пояснице залегли скопищем несколько темных родинок. И все ещё смотрел-касался с таким благоговением, словно видел впервые, словно перед ним не человек — сошедший со страниц полубог, которого он придумал себе сам во имя своего же спасения, и теперь любуется им до забытья. Любопытство не было оставлено без внимания: Достоевский закончил риторические ( не по его воле ) вопросы и размышления вслух, как и попытки достучаться до явно нарочно отключенного от вселенной арлекина — заместо всего этого внезапно ответил на чужие касания дрожью и замер, уставившись бездумным взглядом в разноцветные зрачки. Однако этим вечером, почему-то, вид мурашек на чужой шее, когда тот особенно сильно сжал белую талию, когда снова впился в чужую грудь, словно бы ненароком пытаясь выгрызть сердце, вызывал особенно смешанные чувства. И тихо вопрошал — он все это время правда был живым? И если все таки выгрызть, вырвать сердце, оно будет биться? ❝ В прокуренных дымом табачным квартирах Я буду ждать тебя до утра. И если ты не придешь ко мне с миром, Я смогу и уйду навсегда. ❞ ─── ♧ ─── — Позволишь мне уйти чуточку раньше? — он говорил глухо, с придыханием и легким хрипом, снова изгибая позвонки на пределе своих сил. Который уже пошел час от начала конца, третий, четвертый? Увы, потерял счёт, как и счёт тому, сколько раз за последнюю минуту его тело до вскриков прошибло током. — Хитрец ты, Фёдор Михайлович. Впрочем так и будет, я хочу... — он замялся, замирая и тем самым выбивая из любимого чуть ли не жалобные, почти что молебные звуки. — Я хочу ощутить, как это — быть свободным от реального мира, прежде чем обрести свободу от него вовсе. К счастью брюнета, долго этот задумчивый монолог не продлился: его почти тут же продолжили беспощадно драть, превращая когда-то чистую кожу в неряшливое и в том прекрасное месиво из бардовых пятен и одаренных нежностью поцелуев-синяков. Как прекрасно, оказывается, не беспокоиться о том, что будет с тобой на следующий день — так что даже выступившая на узеньких плечах кровь, гроздями скатывавшаяся к ключицам, никак не смущала поглощенных процессом, неосознанно свободных людей. Оживший этим вечером специально к празднику теперь содрогался в почти что предсмертных конвульсиях, бессильно сгибая колени и пальцы, и так же бессильно закрывая намокшие глаза руками, наконец давая истерзанному горлу передышку коротким молчанием; прежде чем с нежностью и полувздохом опять зашептать чужое имя. Почти что даже начав лепетать, почти что начав кричать — непозволительная роскошь. Но сегодня, думалось ему, можно. Ведь можно, теперь — можно? От этих мыслей минутой позже он — подумать только — осмелел, потянувшись к потресканным бархатом губам — самостоятельно, пускай неловко, как крепко приложившийся алкоголик, зато по своему _собственному_ желанию. На пару мгновений стало страшно. Однако его смелость приняли сполна, увлекая тут же следом, почти перекрывая доступ к кислороду — третий или четвертый раз за ночь. И впиваясь, впиваясь, впиваясь в узкие и чудесно раскрасневшиеся уста — желая видимо выпить из них душу, не меньше — Николай все думал, как не уйти на небеса раньше времени. По косточкам словно бьет электрическим током, тоненькие пальцы опять принимаются безвольно дрожать. И эту слабость принимают тоже, довершая прелестную картину легким мазком до обмякшего сердца. Они поглощают друг друга без остатка, в наследство этому миру оставляя лишь недопитое вино. ❝ Я дешёвый поэт и плохой музыкант. Но нужно мне девать куда-то все чувства Поэтому вы простите меня За моё с большой буквы искусство. ❞ ─── ♤ ─── — Ты знал, что я целовал тебя во сне в ту ночь на первом совместном задании? — рука крепко лежит на талии, рука партнера — на его плече, и под подвывающую пластинку они переступают квадратом под знакомый счет: под мысленное раз - два - три. — Конечно знал, я даже не спал тогда, а ты не удосужился проверить. — Быть может я не проверил специально, чтобы не лишать тебя шанса случайно обо всем узнать, — Николай смеется наивно и по-детски, и Фёдор отвечает тем же. Точно, его пташка ведь никогда не был глупым или неосторожным. Значит, и такие случайности на деле были продуманы. Они кружат в ласковом вальсе и падают замертво, так и забыв выпустить друг друга из усталых рук. Одномоментно закрываются глаза, одномоментно гаснет в связках смех. Но это лучший исход: они знали о том, что так будет, и пожалуй даже не могли желать большего. Возможно, оставлять свои дела на людей было глупо, эгоистично, но молю вас, когда кого-то чужая доля волновала больше собственной? Им сейчас хорошо, а на земле уж как-нибудь разберутся остальные. Не дети же, в конце же концов. Детьми позволено быть им.