Параллельные

параллели сошлись. и тела размагнитились.

я в руках твоих — пластилин.

в чашках стынет свежезаваренный чай…

с ароматом любви

и жасмин

Настоящее время       Алеников опускается на кровать рядом с Ириной, прикасаясь кончиками пальцев к ее лицу. Сегодня утром она особенно прекрасна, ее не портят даже надутые в недовольстве губы и нахмуренные брови. Павлова просто не выспалась, Анатолий уверен в этом. Как уверен и в том, что сейчас он сможет поднять ей настроение. Возможно, то, что он запланировал, даже заставит ее сменить гнев на милость, стать более нежной в разговорах с ним, более раскрепощенной в постели. Алеников был почти уверен, что Ирина такая недотрога в последнее время только потому, что не уверена в серьёзности его намерений, не видит совместного будущего с ним. Но он ей покажет, что все возможно, что он этого действительно хочет… Он, кажется, готов.       Анатолий Борисович прикасается лбом ко лбу Павловой и мурлычет: – Тебе нужно выбрать платье. – Зачем? – непонимающе смотрит на него Ира. – В четверг поедем жениться.       Она смеется. – Ты чего? – Ну нет, Алеников, мне фиксаторы не нужны. Мне и так хорошо.       Сперва кажется, что она шутит. Но в глазах Ирины Алексеевны, несмотря на громкий хохот, ни грамма веселья. Она говорит серьёзно. Она не хочет замуж. Не хочет замуж за него.

***

Неделей ранее       Анатолию кажется, что он пресытился их днями и ночами. Ирине будто совсем неинтересно с ним вместе, от совместного времяпрепровождения она постоянно находит отговорки. – Я дома!       Час ночи, а она только возвращается из Склифа. Чёртова лечебница, сгореть бы ей, что ли. Аленикову кажется, что изматывающая работа Павловой – причина всех его бед. Ещё и эта должность… Пока Ирина сидела в своём кабинетике и мирно руководила отделением неотложной помощи, она хотя бы вовремя возвращалась домой. Да, она вечно перекладывала по вечерам свои бумажки и готова была болтать только о проблемах начальства, но они хотя бы говорили. Теперь, если Ирина Алексеевна и заводила с ним разговор, все сводилось к одному: она просила вернуть ей должность. Алеников буквально кожей ощущал, что он не нужен женщине. Ей от него был нужен статус, возвращение прежней работы, уровня жизни.       Ира словно показательно оставалась на работе дольше положенного, брала на себя изнурительные, изматывающие долгие операции. Показывала: рядовой хирург – это зло! Сиди один, Толя, пока твоя женщина-хирург стоит у операционного стола! А когда она вернётся домой, разницы между ее присутствием и отсутствием ты не заметишь. – Как смена? Устала? Проведём вечер вместе? – Ой, Толь, нет. Я очень устала сегодня. Я сразу спать! – Даже не поешь? Я заказал доставку из ресторана… – Ну что за приём пищи во втором часу ночи? – фыркает Ирина. – Это ужин или завтрак, Толя? Я не буду. Спокойной ночи!       Она даже не заглядывает на кухню, предпочитая скрыться в ванной, открыть кран, заглушив его ответ звуком льющейся воды. Алеников бесится. Приходится подавлять желание ворваться в ванную, схватить Ирину за руку и заставить посмотреть себе в глаза. Прикрикнуть: «Ну чего тебе не хватает, стерва? Что ж ты из меня душу вынимаешь своим хладнокровием?»       Хочется вытрясти из нее эмоции, заметить хоть какой-то намек на огонь в ее взгляде, но Толя понимает, что это бесполезно: в Ирине Алексеевне нет того пыла, который он, кажется, замечал в ней раньше. Она равнодушна. Наверное, бесполезно узнавать, чего же ей там не хватает. В глубине души Анатолий Борисович знает ответ. Должности. Власти.       Но вот уж чего Павлова не получит – так это власти. Здесь главным может быть только он, и скоро Ирина это обязательно поймёт. Пока он мирится с ее капризами, позволяет показывать свой норов, но рано или поздно ему надоест. Тогда-то он научит ее, как быть хорошей женщиной для товарища Аленикова. Обязательно покажет…       Шум воды стихает. Анатолий слышит тихие, чуть шаркающие шаги. Хлопает дверца шкафа. Шелестит одежда. Легкий скрип кровати говорит о том, что Ира и правда улеглась в постель.

***

Тремя днями ранее Это даже удивительно: избегая его сутками, в этот раз Ирина соглашается на близость. То ли на нее так влияет первый спокойный выходной день за последнее время, то ли она соскучилась по его телу, но Павлова разрешает снять с себя одежду и даже стонет, когда губы Аленикова смыкаются вокруг ее соска. Его пальцы ловко орудуют у нее между ног, и Ирина слегка подмахивает бедрами навстречу мужской руке. Глаза ее крепко зажмурены, и один Бог знает, о чем думает его любовница.       Любовница… Пора бы узаконить их отношения. Не хочется, как подростку, баловаться «встречами». Хочется солидный статус, хочется ее в своём полном распоряжении. Кольцо на палец, штамп в паспорте – и тут уже, как ему кажется, Ирина не сможет избегать его, отказывать во всем, пренебрегать им. Вроде как муж. Вроде как обязана хранить семейный очаг.       Губы Анатолия скользят по теплой коже Ирининой шеи. Он уже предельно возбужден: до опьянения любит ее тело, наслаждается звуками ее голоса, наверное, если это можно так назвать, даже любит ее саму. Настолько, насколько умеет любить. В голову внезапно приходит идея.       Если у нее хорошее настроение, может, попробовать кое-что?.. Вдруг сегодня наконец она не откажет? – Ир… – А?       Она открывает глаза, с недовольным прищуром глядя на Толю. Лучше б молчал… Так хорошо было погрузиться в фантазии, забыться… Так хотелось просто побыть в тишине, когда слышно лишь прерывистое дыхание, отдаться наслаждению от выверенных движений губ и пальцев на своей плоти… – Что насчёт того, чтобы ты мне… – делает заминку под ее пристальным взглядом. Хочет быть настойчивым, но все же деликатным. Не выглядеть так, будто он умоляет. – В общем-то, чтобы ты мне сделала приятно? – А сейчас тебе как, противно? – хмыкает Ира. – М-м, ну ты же понимаешь, о чем я… – Нет. – Не понимаешь? – Алеников кривит губы. – Анатолий Борисович, я не буду делать тебе минет. – Любимая, ну почему ты не хочешь прикасаться ко мне там? Я люблю, когда мне делают минет. Ему самому как-то некомфортно от слова «любимая»: то ли не уверен в характере своих чувств до конца, то ли напряжен оттого, что она его любимым никогда не называла. Да и ситуация неприятная… – Я тебе уже тысячу раз сказала: этим бредом я заниматься не буду! Это унизительно. Можешь пойти туда, где тебе его делают. Последняя фраза сочится ядом. Взгляд у Иры, как у Королевской Кобры: того и гляди съест, а пуговицы выплюнет. В выражении лица легко читается раздражение – ее вечный спутник. Чего точно нет во взгляде Павловой – так это любви и уважения. Это почти отрезвляет, но Алеников все еще цепляется за надежду, что с ней что-то может получиться. Слишком уж хороша эта женщина, чтобы так легко ее отпустить. Но почему только так ведет себя?.. Он ведь помнит, как все начиналось. Она умеет быть ласковой, умеет быть горячей... – Ну я же тебе делаю приятно ртом, – недовольно заявляет Толя. За недовольством скрывает раздражение, потому что пальцы уже зудят от желания больно впиться в ее шею, лицо. Показать силу. Власть.       Власть... Она борется с ним за власть, это он начинает понимать. – Это твоё желание, – в глазах Иры появляется опасный огонёк. Что ж, хотя бы не лед, как обычно. – Если ты заметил, я ни разу тебя об этом не просила. – Интересный случай! Никогда не просила, но всегда кончала.       Анатолий отодвигается от нее, слезает с кровати. В паху все неприятно скручивается. Ни во что не вылившееся возбуждение тяготит. Хочется курить. В полной тишине он достает из тумбы пачку сигарет и зажигалку, в такой же тишине шествует на балкон. Ирина натягивает и одергивает сорочку, даже не пытаясь искать свои трусики, в пылу страсти отброшенные Алениковым на пол. Ушел – и черт с ним. Пусть курит. Только после курева пусть целоваться не лезет… Вдвойне противно.

***

Настоящее время       Они не разговаривают. Совсем. После неудавшегося предложения проходит два дня, и Ирине кажется, что Алеников просто дуется. На деле же он думает. Думает, думает, думает… Прокручивает в голове все их ссоры, все ее отказы, недомолвки, претензии. Что делать? Вариант ли вообще делать что-то?       Тот ли это человек? Является ли он сам для Ирины «тем»?       Он едет в бар, чтобы пропустить стаканчик-другой хорошего коньяка. Может себе позволить. Но что же делать с Ириной? Ему нужен совет. Не дружеский, нет. Совет бывшего любовника Павловой – вот что приходит в воспаленный разум Аленикова. Уж этот еврей знает к ней подход! Анатолий Борисович отчего-то уверен, что Кривицкий обязательно поделится с ним выводами по пути к сердцу Ирины. Толя знает, что этого-то она точно любила. За что – ему непонятно. И неприятно до жути. Он ведь в сто раз лучше этого пузатого наглого израильтянина!       С таким пренебрежением он и набирает номер Геннадия Ильича. Тот на удивление быстро соглашается на разговор. Встречу предлагает у себя в кабинете: он теперь сидит в кресле заведующего, может себе позволить личные разговорчики в рабочее время. За закрытыми дверьми ведь непонятно, что именно обсуждают хозяин отделения и его министерский гость. – Чем обязан? – Кривицкий, как обычно, с места в карьер. Не церемонится с Анатолием. Будто не хочет проводить рядом с ним лишние секунды своей жизни. Со студенчества Гена такой. Неприятный тип.       Геннадий же чувствует от Анатолия легкий шлейф выпитого алкоголя. Такое ему не по душе. Да и от осознания, что Ирина Алексеевна ушла к этому павлину, легче общаться с ним не становится. – Слушай, что ты сделал такого, что Ирка на тебя бросалась, как кошка на сметану? – Что?..       Геннадий Ильич даже растерялся, Толя видит это в его глазах. – Почему она тебя так обожала? – недовольно повторяет вопрос Алеников. – Ну… Откуда ж я знаю?       Кривицкий молчит некоторое время. Думает. Анатолий не торопит. – Что я сделал… Полюбил я ее, Толь. – И что, все? – Ну… наверное, – пожимает плечами мужчина. – И до сих пор любишь? – кривит губы в ухмылке Алеников. – Да, – твёрдо отвечает Кривицкий. Не хочет лгать, выворачиваться. Говорит спокойно и с принятием. – Несмотря на все ее подвиги?       Его взгляд все более колкий. Нормальной схемы поведения для того, чтобы крутить Павловой, как ему вздумается, он явно не добьётся, так хотя бы всковырнет старую рану Геннадия. – Ты какие подвиги имеешь в виду? – Она же шлюха, Геночка! – ехидно произносит Алеников. – Продалась мне за должность.              Да, он догадывался об этом уже какое-то время. Сегодня, сидя в баре, Алеников обрел уверенность в своей правоте. Пазл складывался.       Кривицкий исподлобья смотрит на бывшего однокурсника. Его взгляд выражает неверие. – Думаешь, я это придумал? А вот и нет, это чистейшая правда. Да и что тут думать? Жила с нами обоими, прыгала из одной койки в другую, искала где послаще. Послаще оказалось со мной. Вот только отсосать мне так и не решилась. Видать, мой член ее не так уж возбуждает. А тебе, тебе она сосала, Ген? Раз ты такой герой-любовник. Ну скажи, а? По глазам вижу, что да. Шлюха она и есть шлю...       Последнее слово сопровождает легкий хруст и вскрик. Кулак Геннадия Ильича врезается в челюсть Анатолия Борисовича. Кривицкий с несвойственной ему агрессией шипит: – Ещё раз, сука, я что-то подобное услышу – убью.       В глазах Аленикова боль читается пополам с удивлением. Таким хирурга он никогда не видел. Крепко держась за свой подбородок, Анатолий пытается высказаться: – Ты... ты мне челюсть сломал, ублюдок. – Я сломал – я и починю, – фыркает Кривицкий. – Ты меня по поводу Иры услышал? Алеников лишь кивает, злобно зыркнув на Гену. Когда чиновник уже направляется к выходу из кабинета, он слышит: – Я считаю, самое время тебе с Ириной расстаться. Подумай на досуге. Не оборачиваясь, Алеников выходит. Ему все-таки все больше кажется, что увалень-Кривицкий и стервозная Павлова стоят друг друга. Ее же терпеть с каждым днем все тяжелее! А этот вытерпит... даже после всего, что было, любит ее. – Придурок, – вздыхает Анатолий, продолжая держаться рукой за челюсть.

***

      «А тебе, тебе она сосала, Ген? Раз ты такой герой-любовник. Ну скажи, а? По глазам вижу, что да…»       Накрывают воспоминания. Конечно, он ни за что и никогда не стал бы это с кем-либо обсуждать. Это его личное. Это их с Ирой история. С плохим концом, но одна на двоих.       Это впервые происходит в ее квартире. Настроение у Егоровой приподнятое, даже игривое. Сегодня она заключила какой-то серьёзный контракт на поставки и очень собой довольна.       Она сама толкает Кривицкого в кресло, усаживаясь ему на колени. Крепко целует, прижимаясь всем телом. Геннадий не надышится ею. Как она прекрасна… С какой страстью ласкает его губы… С каким нетерпением ерзает на нем…       Ещё пара минут, и Павлова приподнимается с его колен. Гена уже готов помочь ей раздеться и оседлать себя, но Ирина легонько бьет его по протянутым ладоням и опускается на колени. Медленно она разводит ноги Кривицкого и тянется к резинке пижамных штанов. Ира никогда раньше не предпринимала попыток попробовать его на вкус.       Слюна резко становится вязкой. Геннадий Ильич пытается прочистить горло, прежде чем хрипло произносит: – Ир... Ты не обязана делать это, если тебе неприятно. Я никогда не буду настаивать. – Я хочу этого. Потому что я тебя люблю и… я хочу тебя всего, понимаешь? Хочу.       Кривицкий понимающе кивает. В его глазах отражается уже не только страсть – тепло, принятие, любовь. Она его любит! Господи, услышать от неё подобное можно было очень редко. Тем ценнее были ее слова. А ситуация, в которой она произнесла их…       Кривицкий почувствовал новый прилив возбуждения, восторга. Внизу живота потянуло. В этот момент он почувствовал, как губы его Егоровой осторожно обхватывают головку, нежно посасывая ее, пробуя, привыкая. – Ох, – вздыхает мужчина. Протягивая руку, он зарывается пальцами в волосы Ирины. Слегка направляет ее, помогая. Ни на чем не настаивает, не пытается проникнуть глубже в ее горло. Ему и так хорошо… Она его любит! А он любит ее… Любит ужасно сильно, так сильно, что никогда не поступил бы против ее воли, против неё самой.       Входя во вкус, Ирина Алексеевна начинает усерднее двигать головой, скользя твёрдым языком по стволу. Возвращаясь к головке и начиная методично посасывать ее, одной рукой женщина опирается о бедро Кривицкого, пальцы другой же легко поглаживают яички. Время от времени Павлова проделывает несколько движений рукой по стволу: вверх-вниз, вверх-вниз.       Кривицкий чувствует, как усиливается напряжение в паху. Внутри него зарождается огромная горячая волна, способная снести все на своём пути. Понимая, что находится на грани, Геннадий осторожно тянет Ирину за прядь волос, призывая отодвинуться: – Ира… Ира, я сейчас…       Но она не убирает голову. Ирина Алексеевна лишь глубже вбирает в себя член Кривицкого, почти до тошноты, и почти сразу чувствует, как ее рот наполняется тёплой горьковатой жидкостью. Она смотрит ему в глаза. Геннадий Ильич немного смущен: он предполагал, что ей может быть неприятно, поэтому не хотел такого финала. – Ты… – Я же сказала, – прерывает его Павлова. – Я люблю тебя. Тебя всего.       Она облизывает губы, словно подтверждая, что готова собрать все до последней капли. Своеобразное проявление чувств, какой-то одной Ирине понятный пунктик, но Геннадию важно, что эти чувства есть. Она любит его! О большем он и не мечтал.       Ирина поднимается с колен, потирая затекшие ноги. Гена манит ее жестом, приглашая вновь сесть к нему на колени. Павлова слушается.       Кривицкий втягивает женщину в медленный поцелуй, чувствует вкус своей спермы на ее языке. Нет никакой задней мысли о том, что это странно, неправильно, противно. Только любовь и благодарность за наслаждение. Ему с ней хо-ро-шо…       Кривицкий, сидя в своём кабинете, потирает покрасневшие глаза и старается не обращать внимание на то, что вновь возбужден от собственных воспоминаний о ночи с Егоровой.       А может, ещё не конец? Может, ещё не все потеряно?.. С Алениковым у нее не просто не все гладко, явно плохо. А если…       Кривицкий решается позвонить. Он должен сказать ей, что все еще любит и ждёт. И будь что будет.

***

      Звонок отвлекает Ирину Алексеевну от мрачных мыслей. Недолгий разговор помогает принять окончательное решение. Ринувшись в спальню, Павлова достает из-под кровати чемодан. Остается дождаться сожителя.       Он возвращается ближе к ночи и сразу натыкается взглядом на серьёзное лицо Ирины. Он все еще немного пьян. Анатолий приподнимает бровь, без слов спрашивая: что снова произошло? Что ещё я не так сделал? – Я приняла решение. Не могу так больше. Я ухожу от тебя.       Ожидаемо и неожиданно. Обидно. Нужно напомнить нахальной женщине, что этими словами она глубоко зарывает саму себя. – Ты же понимаешь, что тогда твоя должность тю-тю, – Алеников машет руками, изображая полет, – упорхнет? – А она уже, – Ирина Алексеевна передразнивает его движения, – упорхнула. Все. Я так решила.       Она кивает в сторону собранного чемодана. – Давай как-то спокойно разойдемся, пожалуйста. Надоело ругаться. Не могу. Устала!       Алеников сжимает руки в кулаки. Зубы начинают поскрипывать друг о друга, пока он отсчитывает каждый вдох и выдох. – Ладно, – наконец шипит мужчина. – Я тебя, Ира, понял.       Только услышав хлопок входной двери, Павлова выдыхает. Всё. Всё...       Рука сама тянется к телефону, и спустя два коротких гудка женщина слышит мягкое: – Да? – Я подумала, Ген. Я готова попробовать ещё раз... – Ну слава Богу, – звучит удовлетворенный вздох по ту сторону трубки. – Слава Богу!

***

Двумя месяцами позднее – Сильно устала? Смена была долгой и муторной: очередное массовое ДТП случилось рано утром, поэтому операции длились до самой ночи. Они казались бесконечными... – Да, но я так соскучилась… Хочу провести время с тобой.       Ирина Алексеевна скидывает с ног туфли, тащится к дивану и опускается на мягкое сиденье рядом с Геннадием. Он улыбается: – Хочешь массаж? – Угу… – устало вздыхает она. – Прости, я даже не смогла позвонить днем… Ты как, температуры больше не было?       Кривицкий качает головой. Накануне он разболелся, но сейчас чувствует себя хорошо. Он помогает Ирине уложить ее уставшие ноги у себя на коленях и аккуратно массирует напряженные стопы. – Я, Егорова, уже практически здоров. Скоро вернусь на работу, – нежно улыбается он. – Ну и хорошо, – вновь опустив ноги на пол, она ерзает попой по дивану, усаживаясь поудобнее, утыкается лбом ему в плечо, рукой обхватывает его предплечье, словно желая врасти в него, слиться с ним. Геннадий Ильич прикрывает веки, наслаждаясь моментом близости.

***

Следующим утром – Я тебе предлагаю… Замуж.       Ирина давится йогуртом. Этим утром она стоит на кухне в старой растянутой футболке и трусах, растрепанная и сонная. Весь ее вид показывает, что замуж сегодня она не собиралась. По крайней мере до этого момента. – Ч-что?       Вдруг ослышалась? – Выходи за меня замуж, Егорова!       Ирина Алексеевна ставит баночку с йогуртом на столешницу и медленно приближается к Геннадию. – Ты это сейчас серьёзно?       Она так близко, что Геннадий Ильич чувствует ее черничное дыхание на своих губах. – Абсолютно. Пойдёшь? – Пойду…       Его руки обвивают талию Ирины. Губы находят губы, и вскоре Павлова оказывается сидящей на столешнице. Футболка летит куда-то в сторону, обнажая красивую грудь. По спине бегут мурашки. Завтрак забыт.       Кривицкий проводит рукой по ее талии, цепляя резинку хлопковых трусов. – Я так тебя люблю, – выдыхает он ей в губы, прежде чем сдвинуть ткань в сторону и прикоснуться к ее половым губам.       Там уже мокро. Ластовицу трусиков хоть выжимай. Когда рядом Гена, Ире не нужны какие-то особые манипуляции. Она всегда готова принять его. Она всегда его хочет… – И я тебя, – шепчет Ирина.       Она сползает со столешницы, и Гена разворачивает ее к себе спиной, позволяя опереться руками о мебель. Пальцы Кривицкого быстро пробегаются по выступающим позвонкам женской спины, ласково оглаживают ягодицы. Ира ждёт пару мгновений, а затем ощущает тёплое прикосновение к своей промежности. Геннадий все ещё оттягивает в сторону ее трусики, не снимая их, а сам направляет свой член в ее лоно. Они одновременно шумно выдыхают. Им хорошо…