В беспамятстве

— От тебя несёт куревом. Фута хотел прикрыть лицо, но оказался прижат к ледяной постели. Слухи оправдались — он самый слабый среди парней: сколько бы не пытался поднять руки или дёрнуться, ничего не получалось, а Микото словно щупал под собой скелет, обтянутый кожей. Справедливости ради, хоть какое-то мясо на нём было, но Фута по-прежнему не мог похвастаться силой. И ростом. И умом тоже, пожалуй. — Уже не такой смелый? — С каждой секундой Фута мрачнел и терялся, отводил взгляд, будто искал возможность сбежать отсюда. Микото не станет его удерживать, отнюдь, — всего лишь надо преподать урок. После первого этапа номер три рассыпался на глазах, и брать на себя вину за — не дай Боже — ухудшение его состояния не хотелось. — Или думаешь, что я опять шучу? — Пришёл побесить? Отпусти меня, — скалил острые, как осколки стекла, зубы. И всё ещё не пытался освободиться из-под пристального взора и мертвецки холодных рук. — Я понял, у тебя крепкая хватка. Серьёзно. На всю камеру слышалось сдавленное дыхание Футы — и, возможно, до кроватей других заключённых доносилось это полусопение-полуотдышка, как если бы Микото со всей злостью сжимал его шею и пытался задушить. Конечно, он бы никогда не навредил тому, кто младше и слабее его; и Фута мучился даже не от волнения и напряжения, что настигло обоих в тесной каморке; всё из-за грудной клетки: Котоко так безжалостно его мутузила, что почти переломала рёбра. Легко отделался — тяжело дышал только лёжа на спине. — Не смотри на меня так... Если хочешь что-то сказать, то говори, — в голосе скользило невнятное завывание и жалость. Неужели догадался, в чём дело? Решил дать заднюю, пока не наговорил лишнего? — Мы ведь можем решить всё словами, да? Эй? — Не шуми, — если бы Микото не остановил его, то Фута точно бы разразился оскорблениями или проклятиями — к сожалению, оставаться спокойным в такой обстановке он не умеет. Несмотря на то, что за спиной уже как год заключения; целый год оба выносили друг друга как могли, по крайней мере старались. — Я хочу помолчать. И ты тоже заткнись. — Ты... Пришёл просто помолчать? — Когда обе руки освободились, Фута невольно выставил их вперёд, пытаясь отстранить от себя номера девять — но, благодаря или не очень своей природной слабости, самое большое — упёрся в грудь. — Зачем вообще тогда приходить? — Зачем? — Микото взял его руку и поднёс к лицу — в ответ не последовало даже малейшего сопротивления. — Чтобы увидеть тебя. Игра заходила слишком далеко. Но Микото прекрасно знал, на что идёт — он пришёл сюда, чтобы получить желаемое. Не столько из-за ушата помоев, что вылил на него номер три днями ранее, или из-за стремления заставить того извиниться, сколько прощупать почву и добиться цели. Цели, что прямо перед ним. — Мы видимся каждый день, придурок. Или ты ко всем нам приходишь по очереди и достаёшь? Фута переводил всё в шутку, как и ожидалось — ему надо сбросить внезапно навалившийся груз, либо он пытался так защититься, спустить натянутую между ними струну. Наивно надеялся, что всё обойдётся, и Микото прямо сознается в розыгрыше. Но этого не случится. — Ты такого плохого мнения обо мне? — Стоило признать, Микото — прирождённый актёр, притворство — его второе имя. Пришлось смягчить голос так, чтоб одновременно придерживаться шёпота и не выдавать насмешку. — К кому попало я не прихожу ночью. Жаль, что ты не ценишь моё внимание. — Э-э... Прости? — он приложил много усилий, чтоб выдавить из себя это никчёмное извинение; удивительно, что ему хватало смелости смотреть в глаза своему «страху». — Я правда не понимаю, о чём ты. «Может, тогда действия скажут за меня больше?» Микото потёрся щекой о горячую ладонь; Фута пытался дёрнуться, но руку лишь больше сжали. Не то, чтоб это было сложно. Микото не так часто касался его, никогда не подбирался так близко; жёсткая кожа номера три будто размягчалась под ухоженными тонкими пальцами — чем дольше Микото касался его и гладил, тем скорее он слабел и немел в чужих руках. — Ты какой-то странный сегодня, — неловкая улыбка не сходила с лица, однако дёргающийся глаз предавал Футу. Чёрт, куда это всё катится? Микото беспокоит впечатлительность этого неуравновешенного, вспыльчивого человека: неверный шаг, и он может лишь усугубить и так плачевное состояние Футы. С другой стороны... Как его заводил колкий взгляд, заводили прикосновения грубых рук; он хотел отдать себя без остатка. Палка о двух концах. — У тебя не температура случайно...? Да как он мог о таком спрашивать? Или только Микото чувствовал напряжение между ними немного иного рода, нежели испуг или ненависть? Впрочем, он не отрывался и не отказывался от своих действий; Микото провёл губами от костяшек до кончиков указательного и среднего, чем заставил лежащего под собой дрогнуть. — Будешь вот так загадочно молчать? Микото? — Фута лёг на бок, не сводя глаз со смущающей его картины. Очевидно, он не мог так долго оставаться на спине, ибо боль в груди постепенно брала своё; бедняжка выглядел ещё более уставшим и измученным, какой прекрасный вид. — Что ты хочешь со мной сделать?... Вопрос ввёл в ступор, наверное, обоих: Фута был поражён тем, что смог спросить об этом напрямую, а Микото не знал, как выразиться мягче. Они оба давно взрослые, можно не избегать прямоты и грубостей; но хотелось сохранить лицо. От такого человека, как Микото, меньше всего ожидаешь услышать: «Хочу тебя трахнуть». Он постарался не сорваться и не вывалить душащее его возбуждение на неподготовленного подростка, а Фута именно, что подросток, достигший двадцати лет, но не наживший мозгов к своему возрасту. С таким стоило быть поосторожнее, а учитывая его обстоятельства, сильно не налегать на открытые раны. Такую неженку даже Харука обошёл в армрестлинге. Он его и в росте обошёл, что уж. Микото бросил на свою жертву взор, более не затуманенный театральщиной. На губах по-прежнему чувствовалось тепло, а на запястье — учащённое сердцебиение; хоть они и были знакомы поверхностно, Микото ощущал странную близость через настойчивые касания — он всегда был из тех, кому больше нравилось трогать, чем получать ласку в ответ. И особенно нравилось заигрывать с беспомощным Футой, заставлять его краснеть и волноваться. — Что я хочу сделать? Хм... Чего же я хочу? — почти пропел он, не сходя с шёпота хотя бы на разговор вполголоса. Ослабив хватку, он позволил номеру три прикрыть свой рот, но рука всё ещё была неподвластна Футе. — От тебя мне нужен только секс. Немой страх. И до этого Фута смотрел с опаской на Микото, жался в постель, думая, что это спасёт и сотрёт его с лица Земли — он явно хотел быть где угодно, но не в тюремной камере, не под парнем, которому ничего не стоило завалить его и сделать всё то, что обычно делают со слабаками в тюрьме. В ночном мраке так и виднелся безобразный ужас в острых чертах лица, что под давлением человека посильнее вдруг совсем остекленели и больше походили на белый манекен. — Слушай, ну... Эм. Я же парень. Нет? — он спрашивал так, будто сам запутался в своей половой принадлежности. «Конечно, я знаю, что ты парень. Не слепой». — Серьёзно, не смешно уже. — Я и не шучу. Пользуясь случаем, Микото поцеловал грубые пальцы — и вмиг сунул их в рот. Незабываемое лицо Футы: один оставшийся глаз выражал его смятение больше, чем любые слова; а свободная рука сжимала тряпичную простынь, что почти рвалась под любым движением. — Прекрати, — голос дрожал, как при удушении, но сейчас ничего не мешало Футе говорить свободно, ничего не давило на шею. Он пытался спрятаться от стыда в подушку, однако и та не могла скрыть растерянность. — Что ты вообще себе позволяешь? Почему я? Он на время заткнулся, когда пальцы дотронулись языка. Фута по-прежнему не убирал руку, не прилагал сил, чтоб освободиться и оттолкнуть от себя Микото — видимо, понимал, что преимущество не на его стороне. Или был не против. Кто его знает? Кожа будто опаляла язык, и чем дальше пальцы заходили, тем горче становился привкус. В отличие от этой вредной ящерицы, у Микото было гораздо больше опыта за спиной в любовных делах — и с мужчинами, и с женщинами. В университетские годы он был тем ещё ловеласом; надолго в отношениях не задерживался, ибо его бросали по самым глупым причинам. В основном, из-за жестокости и хладнокровия. Но это ведь совсем не похоже на чуткого и мягкотелого Микото, ведь так? Наверное, его просто не могли оценить по достоинству. Поэтому он искал лёгкие интриги на одну ночь и сваливал на утро, чтоб побыстрее уехать на работу и забыть о недавнем интересе. Фута, к своему несчастью, тоже попался в эту сеть; из-за заточения в четырёх стенах у Микото нередко сносило башню: ему не хватало чужого внимания, он изголодался по прикосновениям. Кто угодно мог стать жертвой его больного сознания — номеру три всего лишь не повезло столкнуться с рыбой покрупнее. Не следил за языком — и вот, куда его завёл собственный яд. Микото не торопился, облизывая леденеющие пальцы, оставляя на них мокрые следы, что наверняка отпечатаются в памяти Футы хотя бы из-за ощущений. Удивительно, что он так робел от самого невинного действия, какое ему могли показать в постели; он вправду девственник в свои двадцать? Микото сложно это обработать — он совершенно не понимал образ жизни, который для себя выстроил Фута, чтоб избежать ответственности. Или общения с людьми вживую. Вряд ли ведь отношения обходили его стороной, потому что он непривлекателен. — О чём ты только думаешь... Тебе самому это нравится? «Если бы не нравилось, не делал бы». Микото нехотя вытащил пальцы, одарив последним поцелуем в ладонь, и позволил Футе окончательно перевернуться на бок и сжать край подушки. — Нравится. Иногда беру всякие вещи в рот. — Фута издал странный звук, больше похожий на всхлип, чем сдавленный вздох, и не решился даже взглянуть на своего обольстителя. А ведь Микото так старался строить глазки, но, похоже, все его старания насмарку. — Ты действительно девственник? — Тебе-то это зачем знать? — Микото склонился к нему и потянул за подбородок; не пришлось заставлять — Фута словно сам повернул голову, пусть и нехотя. Он всё равно был зажат между чужих ног и рук, ему некуда деваться. — Ну, да. Да, девственник. Что такого? — Ничего. Просто удивлён. Ты даже не целовался? Дыхание, что срывалось с губ номера три, точно так же опаляло кожу; Микото непреодолимо тянуло к этому надоедливому и бесячему парню, и он не мог этого объяснить. Никто другой из заключённых не привлекал его; взгляд всегда останавливался на неприметном Футе, что предпочитал оставаться в стороне и ни с кем не говорить, что так по-глупому искал телефон по старой привычке, вытаскивал овощи из тарелки и от волнения дёргал ногой под столом. Всё в нём выдавало тяжёлый характер — поэтому до сих пор у Микото не нашлось подходящей клички. Пора бы это исправить. — Не целовался и не хочу. Не с тобой. — Обижаешь. Я тебе так противен? — «Осточертел», — ожидал он услышать в ответ. — Я... Не знаю. — Больше всего Микото не нравилась неопределённость. Он сам не всегда мог выбрать что-то одно или сказать о своих чувствах прямо; поэтому не давил на Футу — для него и так слишком много потрясений. — Тебе не кажется, что я тебе не подхожу? «Не знаю, как по характеру, но твои пальцы мне прекрасно подходят». — Со всеми можно найти общий язык. Вот если бы ты не ломался... — Микото склонился ниже, чтоб коснуться шеи; Фута, словно поняв его намерения, отвернулся — и сделал самому себе хуже. — Да я не об этом. Представь, как бы это выглядело со стороны... — Первый поцелуй в шею, чуть выше чёрной оковы. — Да и вообще, я не подхожу под твои стандарты. — У меня нет стандартов. Откуда ты их взял? — Ты же типа дофига сердцеед, нет? У тебя ведь должен быть опыт, предпочтения там. Микото всё ещё не мог понять, как эти две мысли связаны. Да и откуда Футе знать, сердцеед он или никому не нужный парень, которого к двадцати трём так никто и не подобрал? Или всё дело в том, что он не считал себя привлекательным? — Если бы ты не подходил под мои «стандарты», я бы на тебя даже не посмотрел, — Микото почти шипел сквозь зубы, глубоко оскорблённый сомнениями в его выборе. Он осторожно прикусил мочку уха и придержал шею Футы, не давая отвернуться. — Но я давно смотрю на тебя. Я давно думаю над тем... Сколько бы грязных вещей хотел с тобой сделать. В его словах была доля истины; он действительно представлял, как бы под ним извивался номер три, восхищался его в меру худой, в меру мягкой комплекцией. Обожал его рыжие волосы, хрипловатый голос, хмурость в лице. И желал увидеть его с другого ракурса: вспотевшим, красным, измотанным от изнурительной игры. Желал заставить Футу наконец сдаться. Даже сейчас — дайте Микото волю, и он раздвинет ему ноги, заставит выгибаться в спине и бессовестно стонать, наплевав на мнение других заключённых. — Да блять, тебя совсем ничего не берёт? — он резко вцепился в белую футболку, и усталость вместе с волнением совсем его оставили. — Ты конченный извращенец, знаешь об этом? — Что тебя так разозлило, милый? — в ответ на привычные оскорбления Микото лишь скалился и улыбался. — Погавкай ещё. — Я не хочу тебя видеть. Свали отсюда. — Правда что ли? А я хочу. Что будем делать? — Конечно, вопрос риторический. Раз он начал, то не остановится; его крайне сложно остановить без весомых причин. — Чем больше ты злишься, тем больше меня это возбуждает. Вмиг в каюте воцарилась тишина. Неожиданно для обоих. Как много можно было бы сказать за эти секунды, потраченные на игру в гляделки, и тем не менее никто не решался заговорить первым. Словно всё зашло в тупик, и оба не видели другого выхода, кроме как вернуться назад. — Раздевайся. — Микото легко коснулся щеки, стараясь не быть напористым, как обычно. — Я покажу тебе всё, что умею. — А кто тебя об этом просит? — Не дожидаясь, когда Фута возьмёт себя в руки и начнёт хоть какие-то поползновения, Микото погладил его по животу и спустился ниже, где его и остановили. — Э-э. — Неплохо. — Он успел нащупать бугор, хотя и почти сразу его ладонь переместили выше. Футу так легко возбудить. Микото вернулся к поцелуям, медленно приближаясь к заветным губам и сплетая свои пальцы с чужими, более грубыми, но приятными. — Я ведь пришёл сюда за конкретным. — За конкретным чем? — Фута напрягся, когда дело дошло до губ, но не противился — покорно ждал, когда до него снизойдут и приласкают как раненую зверушку. — Так как это твой первый раз, я буду снизу. — На самом деле он планировал эту ночь давно — не в его духе вот так, ни с того ни с сего, заявляться в чужую комнату и склонять к близости. Не будь он подготовлен, не пришёл бы. — Если ты не против. — В смысле, ты хочешь, чтоб я...? Чтоб я тебя трахнул? — Верно. Долго же до тебя доходит. — Нет, ну, просто, я думал... — Много думаешь, а надо делать, — Микото прервал перепалку долгожданным для обоих поцелуем — действенное средство, когда надо заткнуть идиота. Вдавил в скрипучую кровать и сам прижался ближе, чтоб прочувствовать на себе пылкость слабого от его настойчивости тела и сильнее прочувствовать напряжение внизу. Пользуясь возможностью, Микото запустил руку под тонкую майку и задрал её. — Я спускаюсь ниже. Возражения не принимаются. Он всё ещё ощущал недоверие Футы, и их близость по-прежнему отдавала несогласием. Микото не знал, насколько сильно тот хотел или не хотел его: он был слишком смущён, чтоб сказать напрямую, несмотря на то, что на него недавно вылили кучу сальностей и облапали. Ужасно невинен для своих двадцати. — Ты уверен? А как же... Другие заключённые? — «Почему ты вспоминаешь о них вот прямо сейчас?» — Они же услышат. — Заткнись, и никто ничего не услышит. От шеи до ключиц Микото прошёлся только поцелуями, и на худой груди отыгрался — покусал до синяков и виновно зализал их; не стоило оставлять следов, ибо высока вероятность спалиться в ду́ше. Впрочем, Футу и так знатно помотала Котоко — он весь в ссадинах, а где-то виднелись недавно зажившие шрамы; как бы не звучало оскорбительно, они ему шли и хоть как-то делали взрослее, мужественнее, возможно. Однако без слёз не взглянешь. До сих пор редко страдая от отдышки, Фута гладил номер девять по волосам и убирал чёлку, когда получалось, но та всё равно спадала обратно. Микото не против такого внимания — горячие руки хотя бы слегка спасали от холодных стен каморки и холодной простыни. Он также изредка задерживал дыхание при очередном укусе, будто пытался смириться со своей участью. Он смотрел. Микото прекрасно это чувствовал, даже не надо поднимать глаз. А ведь так долго ломался, но и такого, как Футу, легко продавить, если найти правильный подход. Все люди одинаковые. Микото и не надеялся ни на что больше одной неловкой ночи; всего лишь попытка снять напряжение. Дойдя до конца, он стянул ткань, — от смущения его бедный агнец закрыл лицо, будто это как-либо спасёт. — Для первого раза тебе очень повезло. — Микото поцеловал его чуть выше паха и дотронулся до горячей кожи, впервые не через одежду. — Я даже завидую тебе. По-хорошему. — Да о чём ты говоришь? — Ну, знаешь, не у каждого первый секс идёт гладко, — он постепенно спустился к причинному месту, что растирал рукой, слегка сдавливал, чтоб лучше ощутить трепет своего подопечного. — Рано говорить, что у нас всё гладко... — Фута собирался ещё что-то выпалить, но вместо слов издал лишь вымученный вздох и напрягся. А ведь Микото только прильнул к уздечке. — А ты правда тащишь всякие вещи в рот... На замечание он лишь беззаботно улыбнулся. Чёрт, если Фута запомнит его таким на всю жизнь, будет как-то неловко; но Микото сам посоветовал себя, как любителя продолговатых предметов. Не зря ведь в рекламном агентстве работает. Работал. От уздечки перешёл на место повыше; приглядевшись, Микото заметил мелкую родинку на головке — она сливалась с темнотой вокруг. Наверное, это единственное пятно, что он видел на бледном теле; почти везде кожа была чиста, только шрамы и синяки её портили. Микото сразу перешёл на язык, затрагивая всю распалённую плоть рядом, как можно нежнее обхватил губами и поводил рукой, боясь повредить Футу. — Как часто ты этим вообще занимаешься? — Всё ещё шептал он сквозь прислонённые к губам пальцы. «Нашёл время спрашивать». Да и что он ожидал услышать на свой вопрос? Точное количество в неделю, месяц, год? Ну в таком случае, это первый раз за год. Микото лишь больше опускал голову вниз, прижимаясь языком к стволу и вбирая глубже; но его возбуждало отнюдь не то, какими грязными вещами он занимался здесь и сейчас, — а отклик: тихие шипящие стоны, что он получал за хорошо проделанную работу, и набухающие вены, из-за которых всё больше теснилось во рту. Он сам готов заглатывать воздух, чтоб остудить пожар в глотке, но не мог пока оторваться. — Это... Слишком глубоко, нет? Микото... — Он потерял голос, когда конец всё-таки дошёл до глотки, и сдержал себя даже от стона. Должен благодарить, что в его первый раз получал такое внимание; Микото хотел услышать похвалу, ибо одних поглаживаний по затылку ему мало. Он заглатывал назло Футе, зная, что тот не сможет долго молчать, что ему рано или поздно придётся сорваться на вздох. Хотя Микото и старался сделать ему приятно, показать, что ему не навредят, что с ним обойдутся как можно нежнее этой ночью, — надо признаться, он всё больше и больше терял голову. Было бы прекрасно: дать Футе немного слабины, а затем застать в самый неожиданный момент. Притянуть к себе и так же нежно «позаботиться» о его анальной девственности. Микото дал ему передышку, вытер с губ слюну и перебрался к лицу своего ненаглядного и утомлённого. Взгляд невольно цеплялся за сухие руки и пот на лбу, что попал на волосы и смочил их. Фута устал, хотя ещё не успел перейти к самому важному. — Ты сможешь лежать так ещё несколько минут? — Видя, как тот задыхается, Микото не мог промолчать. — Или тебе удобнее сесть? — Наверное, мне лучше сесть. — Фута поднялся настолько, насколько смог, и Микото не стал в этом мешать, только устроился ближе к паху и притянул к себе номер три за волосы. — Погоди... Если ты хочешь продолжить, разве для этого не нужна смазка? Или что-нибудь такое? — У меня всё схвачено, — Микото заботливо гладил его, прижимает к плечу, одновременно расстёгивая свою ширинку. — Не волнуйся. Получай удовольствие. — Это всё-таки важно. — Он привычно вздрогнул, когда Микото коснулся его внизу и посильнее надавил. — А ты бы хотел потом поменяться? — Ролями? Мне без разницы, где быть. Я тебя и так неплохо имею. — Как грубо. — Как будто не он временами собирал каждое оскорбление на свой приставучий язык и не делился им с Микото, порой придумывая такую ересь. — А тебе не следует снять джинсы для начала? — Так хочешь, чтобы я разделся? — Микото поднял его лицо и потянулся к губам, но ожидаемо его «прогнали вон». Тяжело, когда попадается брезгливый партнёр — к сожалению или к счастью, к таким людям Микото не мог найти действенный подход. На первый раз прощает, только закатывает глаза и садится на край постели. — Твоя взяла. Но можно сделать немного по-другому. Единственную подушку, помятую и затасканную временем, он переместил на середину, не обращая внимания на возмущение Футы. — Тебе не стоит так много лежать, — «Я просто не хочу, чтоб ты валялся бревном». — И сидеть тоже. — О чём ты? Микото скоро избавился от одежды, оставшись в одной футболке — и серьгах, если их можно считать за одежду, конечно. Ибо без них он уже вправду чувствовал себя голым. Они зашли так далеко, что могли не заметить, как их застанут в постыдном положении другие заключённые. И, главное, надзиратель. Микото ничего не стеснялся; неважно, вскроются их отношения или нет, остальных это не касается. Да и кому какое дело, пока их лично это не трогает? Но всё равно не отпускало чувство, что только они вдвоём важны в этой Вселенной. Или в этой тюрьме. Ведь всегда кажется, что твоё существование важно; всегда ищешь одобрение окружающих, пытаешься влиться в общество, скрывая то, что никому не приносит вреда и одновременно делает тебя счастливым. Как будто кому-то есть дело до твоих жалких интриг и твоей жалкой личности. Микото лишь недавно стал вспоминать, как на него давили семья и работа; по сути, Милграм — единственное место, куда он мог уйти от давления. Но он боялся уйти и не вернуться. Интересно, там, за пределами тюрьмы, кто-нибудь их искал? Кто-нибудь знал, где они? Его выворачивало наизнанку от воспоминаний о бессонных ночах, что он проводил перед монитором, о складе банок энергетика и иногда чего покрепче, погрызанных ручек, давно потерявших цвет; в голове болью отдаётся накопленная ненависть к обществу, его давлению, и Микото даже на миг позабыл, зачем он здесь. Кто он здесь. Пытаясь отогнать преследующий его мрак, Микото потянул одеяло и сразу накрыл и себя, и Футу; порывшись в карманах, достал небольшую колбу с желтоватой жидкостью, похожей цветом на яблочный сок. — Что это? Ты всё больше меня пугаешь. — Чем же? Это просто масло. — На пробу Микото вскрыл бутыль и принюхался, чувствуя травянистый, близкий к яблоку запах. Для своих целей он выпросил у надзирателя самый маленький флакон оливкового масла — и уж лучше ему быть свежим. — Держи. Наверное, знаешь, что делать. — Догадываюсь? — Он почти выронил бутылёк, но вовремя удержал в неуклюжих руках и на сто раз убедился, что ничего не пролилось. Микото заставил его отодвинуться и лёг на спину, удобнее расположив подушку под поясницей, и подозвал к себе рукой номер три. «Догадывается», а выглядел как совсем глупый ребёнок, который не понимал, что от него хотели, но всё равно нависал над Микото, опираясь на дрожащие руки и стеклянную колбу. Ему следовало быть осторожным, если он не хотел всё расплескать на белую простыню. Фута никогда не казался высоким, и сейчас разница в примерно десять сантиметров между ними ощущалась сильнее. Микото хотел бы пожаловаться на то, что ему достался неопытный, к тому же низкий партнёр из всех возможных; однако у него не было других вариантов среди заключённых. У кого-то уже был любовный или около того интерес, кто-то всё ещё не мог отпустить давние отношения и цеплялся за них в настоящем. А кто-то Котоко. Или Аманэ. Так что Фута, не обременённый ни отношениями, ни умом, был ещё неплох. — Хоть здесь мне не надо тебе ничего объяснять? — Микото устало улыбнулся, измученный всей странной ночью и ожиданием, когда та закончится. — Да за кого ты меня принимаешь? — Фута выпрямился в спине, по-прежнему неловко вертя флакон в пальцах и мельком осматривая Микото, словно боялся, что его за это отругают. — Чёрт. Во всём ты виноват. — Не тебе говорить о виновности, ящерка. — Откуда ты берёшь эти мерзкие прозвища... — Он отвёл взгляд, как будто это единственное, что смущало его во всей сцене. Не то, что он тёрся о голого парня и ворковал с ним, выслушивая сальности, а лишь одно слово, брошенное, чтобы позлить. — Не думал, что ты вообще такой извращенец. — Это ещё не извращение. Но если хорошо попросишь, я найду, чем тебя развлечь. О, у Микото на примете много «развлечений», которые он хотел бы испробовать. В пределах разумного, конечно. В первую очередь желал испытать Футу на прочность — в следующий раз — и растянуть его, немного вдавить в матрас... О чём это он? — Мудак. — Я знаю. Скажи уже что-нибудь новое. Фута привычно шикнул и оглядел бутыль, оценивая количество масла в нём. На удивление, даже не пришлось ничего объяснять этому тугодуму — на проверку он осторожно намазал жидкости на пальцы и потёр вязкое масло между ними; в темноте виднелся лишь золотистый отсвет. — Что это вообще за масло такое? — Случайно (или по своей глупости) вылил больше, чем нужно, всё ещё пробуя жидкость на ощупь. — Уверен, что это сойдёт за смазку? — Слишком много пиздишь, а мог бы заняться делом. Даже с полузакрытыми глазами он видел перед собой зашоренный сутулый силуэт, чьей неуверенности можно только позавидовать — Фута не так раскрепощён, не успел ещё набраться опыта, и каждое мелкое волнение выдавало в нём смущённого подростка. Каждое прикосновение отдавало болью в мышцах, что со временем Микото принял, как должное, и смирился. Не рыдать же из-за пары ушибов, верно? Вместо этого лучше ненадолго забыть о месте, где они находились, о рамках приличия, о человечности. Микото всё больше пытался подстроиться под чужие условия, стать идеальным и оправдать ожидания близких; его пугало, что в Милграме он всё больше отрекался от общества, не чувствовал себя частью целого. Словно... Его личность распадалась на куски. Пламя жёстких рук только сильнее опаляло остатки здравого разума, опаляло бёдра и приближало двух людей в комнате к неминуемому концу. Наверное, безрассудно давать человеку младше и неопытнее столько свободы — но Микото не против, даже за, чтобы Фута взял над ним верх. Всё-таки брёвна не в его вкусе. Микото потянул его за майку и наклонил к себе, заставляя встать на локоть — наверное, ещё немного, и Фута действительно сорвёт спину. Больно уж хилый, как для парня. Зато он умел работать пальцами, словно совсем не стеснялся проталкивать их внутрь и втирать вязкие оливки в мягкую кожу. — Два пальца мало, не находишь? — Смотря, что для тебя много... — Фута уткнулся в его плечо, прячась от пристального взгляда. Хотя он всё равно послушался — не то, чтобы у него был другой выбор, — добавил пальцев, которых всё равно было недостаточно. Микото прижимал его к груди и лохматил перистые волосы; наверное, будь Фута котом, он бы замурчал — примерно так и звучало придыхание в этой неловкой тишине: словно он хотел выразить благодарность за терпение и доброту, но не знал, как. — Хватит, — Микото указал на оставшееся масло. — Выливай уже всё. Он откинулся на твёрдую койку и прикрыл глаза в ожидании. Пожалуй, он сам готов уснуть прямо сейчас: отвык от образа жизни совы, обычно ложился в двенадцать или отрубаелся раньше, хоть и знал, что завтра никуда не надо вставать. В последнее время казалось, что когда в глазах темнело и Микото падал подушку, он вовсе не проваливался в сон. Либо ему не хватало шести-восьми часов для отдыха... Минуту он глубоко дышал, пытаясь расслабиться; по руке скользнули тёплые пальцы и сжали ладонь, а на шее чувствовались сухие губы. Но у самого не хватало сил ответить взаимностью; перед глазами — туман, а в тело возвращалась оглушающая боль. — Спишь, что ли... — Фута почти кусал его за мочку, но серьги мешались и звонко бряцали в тишине. — Эй? — Нет-нет. — Микото с трудом поднял руку и потрепал его. Ох, и не стыдно же врать... Конечно, ещё бы чуть-чуть и он бы уснул. Будет не очень, если в первый же раз Футы партнёр уснёт; посчитает себя скучным, непривлекательным и унылым — совсем не то, чего желал Микото в длительной перспективе. — Но хотелось бы остаться и поспать с тобой. — Надзиратель не поймёт. «Мне нет до него дела». По крайней мере, сейчас. Нет никого, кто интересовал бы его в этот миг больше Футы: если Микото ложился с кем-то в постель, все мысли наполнялись только «любимым» человеком. Его запахом, взглядом, голосом... Прикосновениями. Что может волновать больше этих сокровенных минут? Микото резко раскрыл глаза, когда внизу зажгло. Он всё равно ничего не видел, кроме затылка и худой спины с редкими родинками. Мог лишь догадываться, рисовать в воображении, что там происходило ниже. — Кхм... Я уже отвык, если честно... — Жар вытянул весь воздух из лёгких, заставляя впиваться ногтями в кожу; Микото сам того не заметил, как на спине остались мелкие белые полосы, больше напоминающие рисунок мелом, а от стен камеры отразился короткий писк. — Э-э. Не торопись. — А ты не царапайся. — Ничего не могу с собой поделать. — Микото нехотя освободил руки и тянет Футу к себе, чтоб поцеловать в висок и снова приласкать; и как бы тот не сопротивлялся, он заведомо попал в проигрышное положение. — Так лучше? — Перестань. Наверное, ему не доводилось сближаться с людьми вообще. Микото сложно представить, чтоб кто-то не любил объятия и поцелуи — особенно в постели; оттого мило и одновременно жалко видеть, как его протеже краснел и отворачивался, всё больше слабел под поцелуями. Мыслями он был где-то далеко. Микото, безусловно, нравилось, однако сложно расслабиться, лёжа на твёрдой койке в тюрьме и глядя в обшарпанный потолок; давали о себе вспомнить ноющая спина и синяки, что с каждым движением распаляли тело и душили хлеще тюремного ошейника. Молчание. Тем не менее, оно говорило за двоих: скрип ржавых пружин, томное придыхание от потревоженных ран и изредка скользкое стенание. Микото с самого начала пришёл, чтоб сделать всё тихо, и сам ни на минуту не затыкался; даже соскучился по голосу, который не слышал всего-то минуту. Стоит ли заговорить? Хотел ли Фута вообще говорить с ним? — Ты такой тихий, непривычно. — Сам не ожидал, что сможет улыбнуться — с болью от побоев-то. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально? — Внезапно он остановился. Не за тем, чтоб отдохнуть или отдышаться, нет — просто, чтоб покоситься на Микото. Слишком опрометчиво думать, словно в темноте нельзя рассмотреть подозрение во взгляде. — Я что-то не то делаю? — Нет-нет, всё хорошо. — Понимая, во что неуверенные вопросы обычно выливаются, Микото старался его приободрить поглаживаниями по голове. — Но... Тебе точно нравится? — Что за тупые вопросы? — В голосе словно и не было осуждения — Фута, скорее, устал, нежели разозлился. — Я не трачу время на то, что мне противно. — Фута снова сжал его ладонь и решился закончить начатое — по крайней мере, сделал над собой усилие и прильнул к чужой шее, чтоб оставить неловкий засос и следы от острых зубов. — Поэтому не испытывай моё терпение. — Не забывай, кто из нас старше. И сильнее. Конечно, Микото не собирался ему навредить. Фута слишком хрупкий, несмотря на его вспыльчивость и желание «качать права»; в любящих руках он таял как снег, и сам того не осознавая просил больше нежности. Никогда бы не подумал, что такой озлобленный и обиженный на жизнь второкурсник станет его любовным интересом. Никогда бы не подумал, что даст этому же второкурснику себя завалить. Вопреки своей манере гавкать на всё подряд, Фута не обходился с ним жёстко. Скорее, очень неловко и неумело; настолько, что вмиг Микото пришлось взять всё на себя и надавить на поясницу, заставить Футу войти глубже, — ибо до сих пор он не осмеливался. Такой невинный, такой приторно-сладкий, — а столько рявканий было. Хотя он всё равно продолжал рычать над ухом, а чего стоил его мрачный взгляд... Микото ни разу не пожалел, что избрал его.

***

Первым бросились в глаза тонкое одеяло и белый балахон с ремнями — в целом, то, что он видит каждое утро. Но почему-то чувствовал себя не в своей тарелке. Очевидно, он до сих пор находился в тюрьме, однако стены вокруг отличались от привычных — тех, что были в камере Микото. А ещё по-странному болела поясница, будто весь вечер проверял себя на гибкость. Или на прочность. Кто его знает? Осмотревшись вокруг, он обратил внимание на лежащего рядом другого заключённого. «Что вчера было...?» Он не был особо знаком с собратьями по тюрьме, поэтому лучше вовсе не пытаться с ними общаться. Но какого чёрта Микото забыл здесь? В чужой камере? «Блядский я снова доставляет мне проблемы...»