Менеджером Быть Непросто

      Тёмный силуэт был совершенно неподвижен и, похоже, на протяжении долгого времени. Лишь блестели его глаза из-под приопущенных ресниц, наблюдающие за Минхо без какой-либо видимой эмоции. Именно эта деталь прошила ледяной нитью позвоночник. Он не двигался, не кричал, даже не хмурился. Чан выглядел практически инопланетно, игра света усугубляла картину для сходящего с ума Минхо. Чёрные зрачки Бана смотрели на него пусто и в то же время будто видели насквозь.       Когда он…? Как он зашёл? Минхо его совершенно не слышал. Не видел. Неужели он настолько увлёкся? Чёрт, чёрт, чёрт… Нужно было отшатнуться, нужно было сразу же натянуть на себя штаны, но уже было слишком поздно. Чан, очевидно, видел достаточно — действие разворачивалось прямо перед ним.       Минхо замер в полном ступоре.       Потный, разгорячённый и полуразрушенный Хёнджин ничего не заметил, всё ещё упираясь лбом в согнутую руку, всё ещё сжимая в зубах заметно помятые цветы. Белые лепестки от силы толчков частично осыпались на столешницу. На остановку Хёнджин отреагировал замученным хныканьем — он был так близок к оргазму. Член капал смазкой на стол и болезненно тёрся о его край, но даже так он готов был кончить в любой момент. Нужно лишь ещё… ещё чуть-чуть. Хёнджин бы выплюнул стебли и начал умолять, если бы соображал хоть немного. Последние десять минут Минхо трахал его так мощно и эгоистично, превращая в нечто примитивное, уменьшая всё разумное до инстинктов. Хёнджин любил это состояние, когда его от животного отличала лишь пара длинных ног, которые уже давно подкосились — вес тела полностью принимали на себя стол и ладонь Минхо, стискивающая тазовую кость. И Хёнджин любил тех, кто это состояние ему мог обеспечить. Вставить ему мог любой, но вот заставить сознание стать восхитительно пустым — никто, кроме Чана.       До этого дня.       Минхо мог видеть, как под дрожащими ресницами блестел белок глаз Хвана — он закатил глаза, бездумно мыча, сжимаясь на замершем члене. Он ничерта не соображал. Минхо, считай, остался в студии с Чаном один на один.       Во внезапно создавшемся вакууме времени не было. Поэтому Минхо и Чан смотрели друг на друга бесконечно. Два больших хищника, замершие на границе территорий. Накаляющуюся тишину разорвал плаксивый, различимый сквозь забитый стеблями рот выдох Хёнджина:       — Пожалуйста.       И голос был настолько пропитан нуждающейся покорностью ему, что Минхо почувствовал ужас, ползущий мурашками по пояснице. Он попался с поличным. Он был по уши в дерьме. По яйца в Хван Хёнджине. Он влип так сильно, что теперь мог лишиться всего. Чан мог лишить его всего.       В этих чёрных глазах напротив не было ничего человеческого. Он, должно быть, был в ярости. Но прозвучавший вдруг голос оказался начисто лишён каких-либо чувств, кроме праздного любопытства:       — Чего остановился?       Минхо открыл и закрыл рот.       В этот же момент голову вскинул Хёнджин, отреагировав на голос Хозяина прежде, чем на нём сфокусировался помутнённый взгляд. Идентичный ужас морозом тронул кости, заставляя его слишком отчётливо почувствовать чужой член в заднице, всё также неподвижный, но стабильно распирающий своей твёрдостью, своим размером. Хёнджин выронил изо рта розы, расширенными глазами уставившись на Хозяина. Паника испаряла возбуждение, придавая мыслям ясность, заставляя ужас накатывать новой волной. Чан сидел прямо перед ним. Лишь в паре шагов.       — Я… я… — пересохшее, перенапряжённое горло выдало скомканный хрип.       Но Чан на него не смотрел. Он смотрел лишь чуть выше — на Минхо, разговаривая с ним так, будто они были здесь только вдвоём.       — Я спрашиваю, почему ты остановился? Он ещё не кончил. Продолжай.       — Чан, — начал Минхо, постепенно возвращая себе контроль над собственным телом и голосом, и подался бёдрами назад, выходя из Хёнджина, но его вдруг прервали жестом руки.       — Хозяин, — поправил Чан. — И я сказал тебе продолжать.       — Я не…       — Не способен обслужить того, кого подчинил?       И на крупных губах впервые появилась тень улыбки. Она выбивала почву из-под ног Минхо, всё больше лишая опоры. С каждой проходящей секундой контроль ускользал всё стремительнее.       — Ты взялся за него, ты взял на себя ответственность за него, — Чан звучал негромко и спокойно, словно репетитор, объясняющий простейшую тему, — неси её. Думал, уведёшь его у меня из-под носа? Подстроишь звонок, воспользуешься моментом, чтобы его нагнуть?       — Он сам этого хотел.       — Ещё бы, — Чан резко выдохнул носом в усмешке. — Я в этом не сомневаюсь. Он всегда хочет и даже сейчас, но всё ещё не удовлетворён. Хотя эта шлюха кончит даже в машине от лишней кочки на дороге, а ты не можешь довести его, будучи по яйца в нём? И уже готов сбежать? Зачем вообще тогда брался за него?       Мышцы и мысли начали каменеть, сбрасывая первоначальную дрожь страха. Вместо это Минхо почувствовал дрожь собственного эго, по которому Бан сейчас безжалостно скрёб своими когтями.       — На что твой член тогда вообще годится?       Презрение в его голосе было слишком реальным, а тяжёлые губы изогнулись в улыбке, которая наждачной бумагой прошлась по нервам Минхо, поднимая дыбом волоски на загривке, заставляя сцепить зубы.       Вдруг раздался скрип кожи. Чан поднялся с места, разом заполняя всё пространство перед ними. Минхо не успел двинуться, но менеджер, похоже, и так успел разглядеть в нём желание сбежать, потому что в следующую секунду скомандовал:       — Дёрнешься, и я разобью её к чертям собачьим.       В приподнявшейся руке Минхо увидел небрежно перехваченную гибридную камеру. Её крупный корпус Бан обхватил одной ладонью, хотя Минхо приходилось всегда держать её двумя руками. Это была лишь одна из пары личных камер Минхо, принадлежавших именно ему, а не студии. Он относился к каждой, как музыкант к своему инструменту, не позволяя даже коснуться. То, как опасно держал её Чан, заставило лицо Минхо перекоситься.       — Ты с ума сошёл? Не смей её трогать!       — А что такого? — Чан легкомысленно хмыкнул, разглядывая аппарат в руке, будто действительно имея хоть каплю интереса к нему. — Ты взял мою вещь, а я твою.       Вокруг члена отчаянно запульсировало, стимулируя так невовремя. Хёнджин сжимался панически и сдавил член в себе особенно сильно на последних словах.       — Хозяин, я не… — новая попытка объясниться была жёстко пресечена.       — Не смей ко мне обращаться.       Одного короткого взгляда и фразы, полных леденящей сухости, было достаточно, чтобы бросить Хвана в состояние полного подчинения. Минхо не глядя мог чувствовать его отчаяние по дрожащей от напряжения пояснице, по опустившейся на стол голове, прячущей лицо, по мышцам, сдавившим член так сильно, что Минхо и при желании не смог бы выйти. Собственный член не падал даже несмотря на ауру абсолютной опасности, исходящей от Чана, несмотря на ситуацию, из которой шансы выйти невредимым всё больше сводились к нулю. Адреналин питал каждую частичку тела, делая ощущения лишь ярче.       Если эти двое были извращенцами со странными предпочтениями, то Минхо был ни капли не лучше.       — А тебе, — Чан поднял абсолютно чёрные глаза на Минхо. — Я повторю вопрос. Чего остановился?       Чего он добивается? Хочет унизить? Хочет увидеть Минхо униженным?       У него не выйдет.       Припёртый к стенке, загнанный в ловушку, Минхо не прятал взгляда от Чана, не опускал его ни на секунду, как поступил бы на его месте тот, кто готов подчиниться. Минхо сжимал зубы и смотрел, как Чан чертовски медленно стал прохаживаться от кресла по площадке, делая полукруг вокруг стола. Камера была всё ещё зажата в руке, но с такой небрежностью, будто Чан совершенно о ней забыл.       — Ты так уверенно его трахал, пока не заметил меня. Даже не слышал, как я зашёл. Впрочем, неудивительно — Хёнджин кричал как резанный. Настолько увлёкся? Настолько хорошая дырка? О, я знаю. Я знаю, Минхо…       Мягкие ноты понимания в голосе не могли обмануть Минхо. Он напрягся всем телом, когда Чан всё тем же медленным шагом зашёл за спину, продолжая свой круг. Упускать его из поля зрения было опасно. Стоять перед ним с голой задницей было ещё более уязвимо. Минхо казалось, он мог ощутить бесстрастный, тяжёлый взгляд, исследующий его тело. Хочет поболтать? Да пожалуйста. Хочет унизить? Пусть думает, что ему удаётся. Несмотря на вынужденную игру по чужим правилам, Минхо знал, что она временная, и дрожать как Хван не собирался, Чан ему никто и власти над ним не имел. Нужно лишь выйти из этого положения с наименьшими потерями.       — Лучше не найдёшь, поэтому я тебя понимаю. Тяжело устоять, верно? Он, должно быть, сейчас сжимается на тебе…       Хёнджин неожиданно всхлипнул, дрогнув всем телом.       — Посмотри, как нуждается. Ты слышишь? Ты видишь? Продолжай, Минхо, или… — затылок вдруг прошило резкой болью, когда за волосы грубо дёрнули назад до момента, пока он не соприкоснулся с плечом Чана, заставляя их оказаться лицом к лицу, — ты забыл, как это делается?       Лицо Минхо исказилось в оскале. Он дёрнулся инстинктивно, собираясь схватиться за чужую руку, но в последний момент остановил себя, тонко чувствуя настроение Чана. С Минхо играли так, как это делал бы он сам со своим подчинённым. Минхо слишком чётко понимал поведение доминанта, потому что сам был точно таким же. Бороться с ним сейчас равно развязать прямой конфликт, драку, в которой Минхо не победит. Физически Чан его превосходил, но ментально Минхо мог не дать ему этой победы.       Рука фотографа дрогнула и вместо этого опустилась на талию Хёнджина, впиваясь пальцами.       — Чего ты добиваешься? Да, я хотел его трахнуть, — шипение из вытянутого горла запрокинутой головы звучало сипло.       — Ну так трахай, — процедил прямо в лицо Чан.       В нос ударил запах мятной жвачки, а затем…       Минхо почувствовал, как в его спину вжалась стена, одним движением впечатав его бёдра в Хёнджина, а того — в стол. Стон модели почти оглушил, но Минхо его даже не расслышал. Его, твою мать, держали за шкирку как провинившегося кота, не давая и рыпнуться. А в голые ягодицы упирались бёдра Бан Чана, которые лишь на момент подались назад, чтобы в следующий момент снова вжать Минхо в Хёнджина.       — Такой самоуверенный доминант, но без помощи даже не можешь трахнуть саба?       Он занимал всё пространство, был повсюду, в полтора раза шире Минхо, в разы сильнее, с аурой куда более давящей, которую изначально невозможно оценить в полной мере. Бан Чан играл без осторожностей, словно волк, вцепившийся в шею другому. Дёрнуться — покончить с жизнью самоубийством. Минхо напрягся в хватке так сильно, что, казалось, сжатыми ягодицами сдавил ткань на брюках Бана. Тот не позволял и миллиметра назад, лишь вперёд — в Хёнджина. Глубже. Сильнее.       Когда Чан толкнулся бёдрами снова, кажется, Хёнджин заплакал. Он безостановочно что-то мычал, давил слова, словно пытаясь удержать в памяти запрет на обращение, но не мог заткнуться, переходя на вой. Его бледные ягодицы толкались назад, насаживались на член, и Минхо был зажат настолько сильно, что было почти больно. Но Чан не останавливался — толкался в мерном ритме, задавая темп для Минхо, словно трахая и его сквозь одежду. Полутвёрдый член Минхо чувствовал ягодицей, и это заставляло волоски встать дыбом от противоестественности. Он никогда в жизни к себе бы так не подпустил мужчину. Подчинение ему вставало поперёк горла, раздражало всё его естество, но вот он был здесь, в чужой крепкой хватке сзади и в тугой горячей заднице спереди. И, боги, Минхо мог действительно кончить.       Невольно он начал двигаться сам, входя в Хёнджина плотнее, заталкивая успевшую остыть смазку обратно в жаркое нутро.       — Вот так, Минхо… Дай ему то, на что он нарывался, — и отпустил всклокоченные чёрные волосы.       Толчки мощными бёдрами припечатывали Хёнджина к столу, вырывая жалкие стоны, заставляя ноги опять подкашиваться. Хёнджин чувствовал себя ужасно слабым, измотанным, зажатым между двух огней. По нему тёк пот, тонкая блуза второй кожей прилипла к рёбрам. Страх и стыд, казалось, поднимали внутренние органы в противовес силе тяготения, это чувство вызывало холодные мурашки и тошноту. И вместе с этим сознание неотвратимо становилось легче и легче, теряя вес, отрываясь от этой слишком невыносимой для восприятия реальности. Головокружение перетекало в лёгкость, а оно — в невесомость.       Тело на столе постепенно обмякло, полностью переставая себя поддерживать. Внутри стало мягко, мышцы больше не сжимались тугими спазмами, позволяя Минхо входить и выходить более размашисто. Хёнджин упал щекой на столешницу, не чувствуя, как с края губы на неё потекла слюна.       — Мастер, простите, Мас… тер, — задыхаясь, почти беззвучно.       Он не знал, что говорил. Не знал, за что извинялся. Хёнджин потерял себя, обнажая и нутро, и мысли, открывая уязвимое, как оголённый комок нервов, чистое подсознание.       Чан замедлил движения и остановился полностью. Но Минхо продолжал. Он мелко толкался дальше вглубь, стараясь не соприкасаться с телом позади, и вместе с тем оставаясь на собственной волне удовольствия, которая вновь начала нарастать. Трахнуть Хван Хёнджина? Этого хочет дракон? Да без проблем. Минхо сам этого желал.              — Мастер?       Голос сзади прозвучал с нечитаемой интонацией, но Минхо оборачиваться не стал. Чан может болтать сколько угодно. Если у этого менеджера есть кинк на то, чтобы смотреть, как его модель трахают, Минхо был не против. Он не проиграл. Он не унижен. Из них двоих по яйца в парне Бана был именно он.       — Мне так к тебе теперь обращаться? — в голосе отчётливо слышалась смешинка, но Минхо было так плевать.       — Да.       Смех на ухо вызвал неприятные мурашки, а затем Минхо почувствовал, как сзади на шею надавила ладонь, заставляя его склониться к Хвану.       — Нет. Ты не заслужил моё уважение.       Новый угол вырвал из Хёнджина странный птичий вскрик, и Минхо невольно замер, подумав, что причинил вред. Из-за Чана он совершенно не мог сфокусироваться на собственных движениях, на человеке под собой. Из-за властного уверенного голоса менеджера Минхо вовсе порой забывал, что под ним человек. Чан словами искусно опускал лучшую в мире топ-модель до физического объекта, не более чем удобства для них двоих. Минхо думал, что это наказание для Хёнджина, но в моменте осознал, что и на него это влияло тоже. Заставляло трахать Хёнджина так, словно у того нет чувств. Словно тот существует лишь для того, чтобы быть использованным.       Тяжёлое тело снова навалилось сзади, но в этот раз лишь для того, чтобы потянуться рукой куда-то вперёд. Минхо увидел, как крупная ладонь сунулась Хвану под живот.       — Продолжай, — спокойный голос на ухо.       Запах одеколона другого мужчины, давление и приказы заставляли Минхо ощетиниться, но возможность достичь оргазма казалась соблазнительной и вполне себе достижимой. Преподносимой на блюдечке самим Бан Чаном. Толкаясь снова мелко внутрь, Минхо опустил глаза на Хёнджина.       — Он в порядке?       И беспокойство выглядело небеспочвенным — Хёнджин лежал, словно совершенно лишившись чувств, лишь тирада неразборчивых звуков вырывалась из мокрых губ. Его глаза то закрывались, то расфокусировано смотрели куда-то в стену студии.       — А ты никогда не видел это состояние? — Чан хмыкнул. — Ему хорошо. Продолжай.       И вместе с тем, как собственный член входил легко в раскрасневшуюся задницу, Минхо видел, как под животом Хвана двигалась рука менеджера. Он ему дрочил. Минхо закрыл глаза, чувствуя как жар приливал к шее и груди. Это горячо. Блять, это было горячо.       Хёнджин не сжимался, когда его вдруг настиг оргазм, но мягко запульсировал, содрогаясь всем телом. При этом глаза его были так же расфокусированы, что выглядело бы жутко, если бы не было так горячо. Они его затрахали до потери разума.       Сквозь пульсацию Минхо продолжал входить, догоняя и свою волну тоже.       — Всё. Остановись.       — Иди к чёрту.       Минхо был слишком близок сам, чтобы останавливаться. Тело Хёнджина после оргазма стало ещё более мягким, слишком удобным для…       Твёрдая как камень рука врезалась Минхо в грудь и в одно движение оттолкнула его от стола. Он чуть не упал, пятясь, путаясь в спущенных брюках.       — Какого хуя, — задыхаясь, выпалил Минхо.       Член в презервативе покачнулся в воздухе, болезненно красный, отчаянно желающий кончить.       Чан лишь раз опустил на него взгляд с видимым удовлетворением, а, когда снова посмотрел в глаза, то он был лишён какой-либо игривости, тяжёлый, почти что могильный.       — Ты выполнил свою задачу. Он кончил. На большее можешь не рассчитывать.       И пока кровь Минхо отливала от члена к мозгу, пытающемуся осознать, что только что произошло, Чан отвернулся к столу, уделяя всецело своё внимание лишь человеку на нём. Хёнджин был совершенно без чувств, хоть и в сознании. Чан обтёр собственную ладонь о баснословно дорогую ткань штанов Хвана, а затем провёл подушечками пальцев между мокрых ягодиц, по вспухшему анусу, не закрывающемуся до конца. Убедившись, что он не ранен, что в смазке нет крови, Чан наклонился и подтянул боксеры и резинку штанов, наспех одевая Хёнджина прямо поверх мокрой кожи. Следом его аморфное тело накрыло пальто Чана, прежде чем быть укутанным и поднятым на руки.       — Жди тут.       Чан, выходя из студии, на него не смотрел, но Минхо знал, что это сказано ему.       — Блять, — Минхо закатил глаза, сбрасывая презерватив, заправляя ещё стоящий член в брюки.       Приключение было действительно увлекательным — с большими ставками и желанным сокровищем так близко, но дракон появился так невовремя. Что это была за игра, чёрт возьми? Этого Чан добивался? Дать прочувствовать вкус своего золота, чтобы увести из-под носа? Показать свою власть, забрав добычу? Унизить Минхо, проконтролировав оргазм?       Волна ярости окатила тело, это взвинчивало зверя внутри, у которого из-под носа, буквально из пасти забрали сочный кусок мяса. Вот только Минхо не был идиотом, чтобы щёлкать на Чана зубами, — вместе с тем, как член стал остывать, лишившись жаркого плена, в голове тоже прояснилось. На глаза попалась невредимая камера, аккуратно поставленная на стул у стола.       Он влип. Поддался на провокацию, поддался искушению, и Чан это использовал, чтобы показать ему место, оборвать его так жестоко, позаботившись лишь о том, чтобы пика достигла модель. И Минхо, дёргано поправляя ремень, всё ещё оставался в положении, где Чан мог потребовать плату. Где Чан мог отомстить.       Вход в студию не был проходным местом, и Чан знал, что не должен кого-либо встретить, но не рисковал. Пасмурная погода и раннее заходящее солнце укрыли переулок сумраком. Он донёс Хёнджина до своей припаркованной машины и уложил на задние сиденья, следя за тем, чтобы тот не ударился ни головой, ни ногами.       Хёнджин был в сознании, но не в состоянии складно мыслить. Чан это знал. Знал, что зашёл слишком далеко, позволил Хёнджину упасть слишком глубоко. Знал, что подверг его риску. Но именно этого Хёнджин и желал, не так ли?       Склонившись над ним, Чан стащил почти насквозь мокрый пиджак с худого тела, давая Хёнджину, наконец, свободно дышать. Он пах дорогими духами и сексом, был весь липкий от пота и совершенно сногсшибательный в своём разрушенном виде. Когда длинные пальцы сжали руку Чана, тот лишь аккуратно разжал их:       — Я скоро вернусь.       Дверь машины захлопнулась, оставляя Хёнджина в тишине, которую нарушал лишь стук редких капель дождя по её крыше. Мышцы всё ещё подрагивали от напряжения, нижнюю половину тела лизала истома, а мысли были похожи на вязкий кисель. Хотелось лишь одного — уснуть под горячим и надёжным боком, но Хёнджин остался один.       В машине своего менеджера, чьих приказов он ослушался.

***

      Вместе с тем, как захлопнулась дверь машины, отрезая Чана от его оберегаемой модели, в нём захлопнулось и что-то ещё, отрезая в Чане всё человеческое. В студию он вернулся быстрым шагом, с грохотом распахнув дверь. Минхо за это время успел взять себя в руки, выглядя уже посвежевшим и спокойным, с выправленной рубашкой и приглаженными после грубой хватки волосами. Но менеджер на него не бросил и взгляда, вместо этого в пару широких шагов подойдя к ближайшей камере на треноге. Движения, с к которыми он в неё вцепился, что-то нажимая и выискивая, были настолько резкими и грубыми, что Минхо передёрнуло. Он невольно кинулся к Чану.       — Не трогай, убери руки!       Но Чан проигнорировал его, продолжая чего-то добиваться от аппарата, раздражаясь с каждой секундой лишь больше, отчего движения становились всё более насильственными.       Минхо скорчился так, будто эти грубые пальцы терзали не пластик, а его собственные нервы.       — Она выключена. Она не работает. Она не включена, слышишь, блять?! — Минхо не выдержал, хватая Чана за запястье. — Какого чёрта ты ищешь?       И тут Чана перемкнуло.       Секунду назад схватившая его рука теперь была схвачена сама за предплечье, а вторая рука Чана вцепилась в дорогую ткань рубашки на его груди, накручивая на кулак. Широкие плечи раздулись вширь. Ссутулившись, Чан выглядел готовым к рывку быком, и дышал он прямо в лицо Минхо, обжигая яростью.       — Что я ищу? Что я ищу?! Тебе лучше самому сейчас показать мне каждую, сука, камеру в этом помещении, даже на твоём телефоне. Если я увижу хоть один кадр Хёнджина в компрометирующем положении, я тебя уничтожу.       Минхо шумно выдохнул.       — Кадры? Ты за кого меня принимаешь? Я не работаю на порнхаб.       Сила, с которой Минхо впечатали спиной в стену, была выбивающей душу. Он на секунду забыл, как дышать, переживая за целостность грудной клетки.       — А вполне можешь начать, потому что я могу твою карьеру в порошок стереть, если ты дашь мне повод, — Чан вдруг резко отпустил рубашку, аккуратно поправив её на чужих плечах. — Скажи, Минхо, у меня есть повод?       Ладонь с кольцами вдруг резко откинула руку Чана. В чёрных глазах Минхо не было страха, когда он смотрел не мигая в чужие.       — Эти камеры не ведут съёмку. Снимки только на двух ручных, и все они рабочие. Я не идиот, чтобы снимать компромат. Он бы ставил меня под риск не меньше, чем Хёнджина.       — Не идиот, говоришь? Не идиот стал бы трахать топ-модель на съёмочной площадке, не заперев дверь в студию? Зашёл бы кто другой, и твоя выходка была бы мировым скандалом уже этой ночью. Я только за это хочу тебя ударить, Минхо.       Минхо нервно облизнул губы.       Тут он действительно облажался. Он был уверен, что запер за Чаном дверь позже, в одном из перерывов фотосессии. Но он действительно слишком увлёкся. Не то чтобы Минхо собирался это признавать вслух.       — Но зашёл именно ты, слава богу, — Минхо изогнул издевательски уголки губ. — Никакого скандала, кроме того, что устраиваешь тут ты. Всё было по обоюдному согласию, и я не вижу проблемы, Чан. Он ведь даже не твой парень.       И по тому, как замер на вдохе менеджер, Минхо понял, что попал в точку. Возвращение контроля было пьянящим, Минхо не терял и секунды, теперь наступая в ответ.       — Вы с ним только в профессиональных отношениях и в Теме, верно? Интересное, конечно, сочетание. Но ничто из этого не запрещает ему другие связи.       — Запрещает. Он по профессии не может вступать в отношения.       — А я и не собирался ему их предлагать, — Минхо теперь улыбался, делая шаг вперёд, заставляя Чана невольно пятиться. — Я лишь предложил ему возможность подчиниться. Это ему профессия не запрещает.       Верхние веки Чана дрогнули в прищуре, когда он внимательнее рассмотрел человека перед собой. Теперь он в полной мере видел, что Хёнджин в нём нашёл. За смазливой и хищной внешностью крылся хитрый, беспринципный доминант. Будучи противоположностью Чану, Минхо не действовал очевидно, не показывал своих мыслей, оставаясь интригующей опасностью.       Для Чана он был раздражающе неудобным.       — Для подобных умозаключений ты проделал слишком большую работу, пытаясь обвести меня вокруг пальца. Если считал, что не нарушаешь правила, зачем из кожи вон лез, строил схемы? Я скажу тебе, зачем. Ты прекрасно понимаешь, что Хёнджин мой.       Секунда паузы звенела тишиной между сошедшимися вплотную мужчинами.       Минхо моргнул, а затем склонил голову набок.       — А Хёнджин об этом знает?       Под светлой кожей на скулах дёрнулись желваки, когда Чан сжал челюсти.       Когти сомкнулись на цели, и Минхо теперь держался крепко, полностью свой контроль отвоевав. Тщательно скрываемое уязвимое место сейчас казалось очевидным. Проницательное сознание, нащупав брешь в броне, устремилось дальше, выстраивая цепочку.       — Твоя самоотверженность работе поражает. Ты всегда с ним рядом, всегда защищаешь, делаешь гораздо больше, чем должен менеджер. Признаться, даже мужья так ревностно не ограждают жён, как ты свою модель. Понимает ли Хёнджин, что за этим стоит? Или он не хочет чего-то большего? Боишься, что он тебя отвергнет?       Не закатав рукава, Минхо по локоть сунул руки Чану в грудную клетку, стараясь нащупать что-то. Но вместо того, чтобы их ему откусить, Чан лишь опустил плечи, протяжно выдыхая.       — Я уже сказал — это невозможно. Хёнджин на пике своей карьеры. Отношения погубят её. А я собираюсь сделать всё, чтобы этот пик для него не кончался, — в следующей фразе Чан вернул самообладание, снова сверкнув сталью в голосе. — И я уничтожу любого, кто попробует этому помешать.       — И часто кто-то пытается? Часто он так кидается на своих фотографов? Дай угадаю, я не первый? — Минхо был похож на изворотливую лисицу, поймавшую запах дичи. — Судя по тому, насколько он голодный, нет. Тяжело, наверное, его постоянно ограждать от скандала? Ему недостаточно тебя одного?       Впервые в жизни Чан почувствовал дрожание опоры под ногами. Этот Ли Минхо не был сильнее ни физически, ни ментально, но его проницательность и жажда контроля способны были выгрызть дыру даже в скале.       — Ты не знаешь ничего ни о нём, ни о наших отношениях, и советую тебе не лезть.       — Но сейчас ты был не против, — Минхо спрятал улыбку, отвернувшись, обойдя Чана и облокотившись поясницей о тот самый стол. — Как долго ты наблюдал? Как долго ты смотрел, как я его трахаю? Почему не остановил сразу? Тебе нравился этот вид? Нравилось смотреть, как твою модель трахают до потери сознания? Тогда тебя не очень-то и волновали камеры… Неужели, ты сам увлёкся, Чан?       Чан скрестил руки на груди, закусив изнутри щеку. Попытки Минхо укусить были понятны — экспериментальные, они искали возможность для него самоутвердиться. Похоже, Чан действительно задел его эго своим представлением у стола.       — Я лишь дал Хёнджину то, на что он сам просился. Ты был ему интересен, и я позволил, — Чан сделал пару шагов полукругом и остановился прямо напротив Минхо, снова ставя его в невыгодное положение, когда он не мог отступить назад. — Правда, признаться, навыков тебе не хватает. Я никогда не видел, чтобы Хёнджин так долго не кончал.       И тут ироничная улыбка коснулась уже губ Чана, заставив кровь прилить к шее Минхо.       — Ты не так давно в Теме? Хёнджин хороший саб. Обученный. Послушный, если знать, как с ним обращаться. Я думал, любой, знакомый с контролем, с ним справится. Ну ничего, немного помощи, и у вас получилось вполне неплохо. Ты хорошо принимаешь помощь, Минхо. Для доминанта ты был таким послушным, хоть и перенапряжённым. Тут ты прав, это мне понравилось. У меня даже почти встал, когда я тебя трахал через одежду.       Агрессивный румянец, разлившийся по ушам и шее Минхо, был почти очаровательным.       На самом деле, Чан никогда не увлекался игрой с подобными Минхо, с подобными себе. Сессии двух доминантов — это неизменно испытание силы, а Чан не нуждался в первобытном самоутверждении. У него не вставал на мысль о том, чтобы подчинить того, кто этого не хочет, и уж тем более — подчиниться самому. И, тем не менее, было нечто удовлетворительное в том, как Минхо смотрел с нескрываемым вызовом.       Узкие глаза, смотрящие исподлобья, пару секунд сверлили Чана, а затем Минхо фыркнул, решая прекратить перетягивание каната и говорить начистоту.       — Чего ты добиваешься? Чего ты хочешь? Никаких кадров не было, только секс. Хочешь, чтобы я с ним не встречался? Я и не планировал. Хочешь запретить мне спать с ним? Не выйдет. Ты мне не в праве запрещать что-либо, ты мне никто. И я знаю, что он этого хочет сам. Можешь разве что его посадить на короткий поводок и не отпускать дальше, чем на метр, от своей ноги, но я сомневаюсь, что он не перегрызёт его.       — Хёнджин не собака и не заложник. Он волен делать что пожелает, я лишь… помогаю ему. И я не собираюсь запрещать тебе с ним спать.       — Ты не… что? — Минхо пару раз быстро моргнул. — Тогда какого чёрта ты меня остановил тогда? Зачем весь этот разговор?       — Затем, что я тебе не доверяю, Минхо. Ты не знаешь, как с ним обращаться, ты не знаешь его границ, у тебя даже не хватило опыта, чтобы распознать сабспейс. Но что самое главное, ты поставил его под угрозу. Ты подверг его риску своей неосторожностью. Я не запрещаю тебе его трахать, но я не дам тебе ему навредить.       Тишина, повисшая после этих слов, длилась добрую минуту.       — И что ты предлагаешь?

***

      Капли глухо барабанили по крыше машины, создавая ощущение безвременного пузыря внутри. В салоне пахло знакомыми запахами кожи, одеколона, Чана. Но с каждой проходящей секундой отступающего транса Хёнджин всё острее чувствовал одиночество. Ни одно место так не способно умножить это чувство, как пустой салон машины ночью во время дождя. Баснословно дорогая одежда на нём теперь ощущалась тряпками, неприятно тяжёлыми и неудобными. В этой машине не было ни лоска, ни статуса, Хёнджин испытывал знакомое чувство развеивающихся иллюзий, которое отдавало горчинкой во всей его состоящей из них сущности. Между ног было всё ещё мокро, но теперь не возбуждающе мокро, а липко мокро, холодно мокро. Смазка давно остыла и теперь была не более, чем уликой его поступков.       Хёнджин чувствовал себя грязным.       Хёнджин хотел, чтобы Чан был рядом.       Хёнджин понимал, что он разочаровал его.       «Не смей ко мне обращаться».       Способов наказать у доминанта есть бесчисленное множество, начиная со словесных, заканчивая физическими, но нет ничего хуже одного единственного — дистанцирования. Отрезая связующую нить, Чан заставил Хёнджина чувствовать себя по-настоящему беспомощным. Проваливающимся в свободное падение, где больше нет опоры. Кажется, Хёнджин в этот момент действительно провалился.       Когда дверь машины мягко хлопнула снова, Хёнджин вяз в медленно текущих мыслях-образах, где-то между реальностью и полутрансом, выход из которого был отрезвляюще неприятный. Вес последствий с каждой секундой становился всё тяжелее, угрожая полностью сокрушить ещё слишком слабое, вымотанное тело.       Движение воздуха, знакомый запах, касание ко лбу. Тёплые сухие пальцы провели по липкой коже, убирая пряди со лба, на котором пролегла напряжённая складка. Хёнджин открыл глаза, глядя на Чана, склонившегося к нему с водительского кресла. Он был в одной рубашке, потому что пальто лежало под Хёнджином, его локоть упирался в соседнее кресло, и увитое венами бледное предплечье свисало, сверкая у запястья часами. Чан выглядел восхитительно. Его спокойный взгляд и почти родной запах окутывали успокаивающей аурой силы. Хёнджин вдруг почувствовал себя слишком грязным для него. Недостойным.       — Ты как?       — Нормально, — голос прошелестел сипло.       — Хочешь пить? Давай я помогу сесть, и ты попьёшь. Пересядешь на переднее? Не спеши, аккуратно.       Чан знал его лучше в этом состоянии, чем он знал себя сам. Слабый и раскоординированный, Хёнджин перебрался на соседнее кресло не без труда. В руки тут же попала бутылка воды с открученной крышкой. Он держал её, так и не сделав глотка, целую вечность, прежде чем наконец сказать:       — Прости.       — За что ты извиняешься?       Голос Чана был низким, мягким и тем не менее испытывающим. Он смотрел куда-то на дорогу через залитое водой стекло, не включая дворники и не заводя мотор.       — Я ослушался тебя. Ослушался твоих приказов…       — Ты же понимаешь, что подчиняться им был лишь твой выбор? Ты не обязан это делать, Хёнджин. Ты свободен в своих решениях. Тебе не за что извиняться.       И в рациональности этих слов звучало нечто пугающее для Хёнджина. Нечто намекающее на свободу Хёнджина от Чана.       — Нет, нет! Я хочу твоих приказов. Я хочу твой контроль и твою помощь. Мне это нужно. Мне это правда нужно, Чан.       — Рад знать, — Чан кивнул, и в голосе его не было подтекста, лишь тёплое спокойствие. — Пристегнись, мы едем домой.       Размытые ручейками дождя на стекле, улицы вечернего города превращались в смесь огней. Хёнджин, упершись лбом в стекло, смотрел куда-то сквозь них, чувствуя, как внутри всё не уляжется что-то. Они редко разговаривали так открыто, вне рамок их ставшей жизнью игры, но эмоциональное обострение после пережитого толкало говорить. Говорить. Говорить.       — Без тебя я бы не стал тем, кем являюсь сейчас. Ты меня поставил на ноги, привёл к успеху. Я тебе безгранично благодарен за всё, Чан…       — Ты себя сам привёл к успеху, — мягко вставил Чан, заворачивая руль, но Хёнджин словно и не услышал, продолжая свою мысль.       — И я понимаю, почему ты мне запрещаешь… Зачем нужны все эти запреты… Почему нельзя спать с людьми, которых ты не знаешь, — Хёнджин кивнул сам себе, всё ещё глядя в залитое дождём стекло. — Ты делаешь это ради карьеры.       — Хёнджин…       — Ты против того, чтобы я спал с посторонними, потому что… тебя волнует моя репутация.       — Хёнджин, — ладони на руле сжались чуть сильнее.       — Да. Это правильно. Ты прав. Ты как всегда прав. Моя карьера существует благодаря тебе. Я всем тебе обязан. Чан, я так рад, что ты мой менеджер.       Воцарившееся на мгновение молчание разбавлялось лишь шумом дождя и тихим шелестом дворников по лобовому стеклу. Они стояли на пустом перекрёстке на красном светофоре. Чан играл желваками, глядя вперёд.       Под завесой дождя мигали пёстрые вывески фастфуда.       — Ты голоден?       Неожиданный вопрос выдернул Хёнджина из собственной цепочки мыслей.       — Да.       — Хочешь, возьмём макдональдс?       — Ты шутишь? — шок на лице Хёнджина был комичным. — Конечно, хочу, но мне же нельзя.       — А я думал, ты бунтарь сегодня, — Чан усмехнулся, заруливая к заведению. — Нарушать правила, так все? Сегодня можно.       Чан действительно скупил чуть ли не половину меню. По пути в квартиру нёс все пакеты в одной руке, второй поддерживая ещё слабого Хёнджина. Тот чувствовал себя так, будто его переехал поезд. Пару раз. Между ног болело, а в голове всё ещё клубился туман. Хёнджин ощущал себя ужасно уставшим.       Дверь в квартиру Хёнджина Чан открывал своими ключами. Пакеты отправились на постель, а они в ванную. Вместе.       — Раздевайся.       Кажется, Хёнджин пошутил что-то про романтичность принятия душа вместе, но вышло неловко. Они очень редко принимали его так, обычно лишь в моменты затянутых тяжёлых сессий, после которых Хёнджин не мог не то что двигаться, но даже соображать. Сегодня случай был подобный.       Голый мокрый Чан выглядел настолько сногсшибательно, что Хёнджин бы возбудился, если бы не чувствовал себя таким уставшим и виноватым. Хозяин его отмывал как грязную собаку, которая сбежала из дома, чтобы быть потасканной дворнягами. Хотя рабочий день давным-давно кончился. Чан мог просто уехать к себе. В свою квартиру. В свою жизнь. Хёнджин не знал, чем он обычно занимается, когда его нет рядом. Честно говоря, он в целом с трудом представлял Чана вне его деятельности менеджера. Приезжал ли он к себе и засыпал в одиночестве? Или у него были свои любовники? Кто-то, кто грел ему постель без риска скандала?       Горячая вода расслабляла, крепкие ладони на теле ощущались привычными. Хёнджин боролся с тем, чтобы не уснуть прямо так, стоя под струями воды. Скользкие от геля пальцы дошли до ягодиц, а затем и до опухшего ануса, промывая тщательно каждый участок. Хёнджин невольно прогнулся в пояснице.       — Этот Ли Минхо… тебе нравится? — спокойный вопрос и голос, которым он был задан, застали Хёнджина врасплох.       — Он… привлекательный, — Хёнджин вздрогнул, когда два пальца на мгновение сунулись внутрь.       — Он хорошо с тобой обращался?       Хёнджин не нашёлся, что ответить, начиная заливаться краской. Пальцы изнутри потянули натруженную стенку, заставляя зашипеть.       — Я задал вопрос.       — Нет, но… Я этого хотел.       — Ты хотел всего, что он делал?       — Он не сделал ничего против моей воли.       Чан удовлетворённо хмыкнул. Пальцы, сделав полукруг, вымывая остатки смазки, вышли. Ладонь с бесстрастной методичностью двинулась дальше по телу.       — Ты правда не злишься?       — Нет.       — Я приму любое наказание. Я знаю, что я заслужил.       — Конечно, примешь.       И от этого спокойного тона по хребту поползли мурашки.       — Но пока ты переоденешься и поешь. А потом хорошо отдохнёшь.       Позже, обложившись пакетами, Хёнджин ел как голодающий. Дешёвая вредная еда ощущалась деликатесом, когда была запрещена. Его личный диетолог был соучастником преступления, не спеша поедая какой-то трёхъярусный бургер, полулёжа на постели рядом. Хёнджин настолько увлёкся едой, что опомнился, только когда в него ничего уже не могло влезть. Он оглянулся на Чана со взъерошенными мокрыми волосами и набитыми щеками, ссутуленный над ошмётками какого-то салата и булки, словно беженец из документального фильма.       — А тебе не надо разф-фе ехать домой? Уф-фе поздно.       Хёнджин совсем потерял счёт времени и сейчас искренне заволновался, увидев на часах минуты немногим за полночь.       Чан ответил не сразу, ковыряя бумажную обёртку.       — А что? Выгоняешь?       В образовавшейся паузе звук, с которым Хёнджин сглотнул, был слышен обоим. Он медленно отодвинул от себя еду, боясь сделать лишнее резкое движение. Боясь даже лишний раз моргуть.       — Нет. Ты… останешься?       Чан разблокировал телефон, чтобы взглянуть на время.       — Время действительно позднее.       — Оставайся.       Несколько секунд он словно размышлял, прежде чем всё же согласиться под предлогом того, что утром ему всё равно везти Хёнджина на работу. Исключительность этого события на время полностью вытеснила из мыслей Хёнджина воспоминания долгого дня.       Чан остался.       Впервые.       Хёнджин впервые за многие годы засыпал не один. Они не касались друг друга и почти не говорили, вымотанные физически и эмоционально, но чувство присутствия его менеджера на другой половине постели было настолько всеобъемлющим, что Хёнджин не смог сразу уснуть.       На прикроватной тумбочке что-то отсвечивало бликом ночника в коридоре. Тяжёлыми кольцами на ней лежала золотая змея — цепь, которую ему своими руками надел на шею Минхо.       Хёнджин пару минут смотрел на неё из-под тяжёлых век, не думая ни о чём. Затем перевернулся на другой бок, засыпая лбом в сантиметре от плеча Чана.