— archangel

Церемонию назначают на вторник, хоронить же будут пустой гроб. Виновник торжества не прибудет ни сегодня, ни завтра — уже никогда; его тело фрагментами пополняет минеральный фонд Индии — в этом полностью виноват Кеннеди. Он сам себе суд и арбитр, сносит голову гильотиной холодных вод в собственной квартире (смертную казнь разве не отменили?), а потом слоняется от стены до стены Всадником без головы. Леон наденет голову во вторник — так ведь было уговорено?; она неудобная, доставляет много хлопот, не служит копилкой для нейронных связей, как ей полагается. В общем, ненужный балласт, но дресс-код обязывает: «безбашенным» вход воспрещён, дурной тон, и оскорбление чувств неутешной матери. Больше у Харрисона никого нет; больше Харрисона нет, и это окончательно доходит до Кеннеди во время созерцания распахнутых могильных объятий. Конец?.. Леон отныне не верит в смерть. Не воспринимает её как финальную стадию развития организма, считает вымыслом или чем-то таким — он ведь видел, вы его, чёрт возьми, не переубедите. Леон и сам ощущает себя немного похороненным, утопленным в чернозёме, но вот, всё ещё ходит. Мнёт подошвами атрофированные мышцы (прошёл ливень) земельного покрова: вот-вот, и покажутся кости, очень много костей, Леон не удивится, если они сложатся во что-то монструозное, пойдут себе гулять по всей Небраске. Так ведь всегда и происходит, да?.. Кладбище Вьюка встречает всех кривозубой улыбкой могильных плит, узловатыми пальцами деревьев. Коллеги-агенты витают меж ними что чернокрылые ангелы (дресс-код, траур), и Кеннеди не спешит прибиваться к этой «стае». Он не находит себе места в оползне «соболезновательных» разговоров, они способны размозжить ему сердце и голову; из собеседников у него только совесть и холодная «ёмкость» для гроба. «Помни о смерти, Леон Скотт Кеннеди». Он не забывает ни на миг. Леон смотрит на «ёмкость» слишком долго, «ёмкость» смущается под его пристальным взором, а красная глина выступает в качестве румянца на коже; она ненавязчиво напоминает своим видом о салате из харрисоновских мозгов. У незаполненной могилы помимо Леона кто-то есть. Есть ещё узкий зрачок солнца, сжатый тучами; солнце светит чисто формально, без излишнего энтузиазма, и это сложновато: представить кладбище Вьюка в солнечном потопе — что ещё ожидать от места, где заканчивается всё?.. Туманные сугробы проползают по земле, похожие на бесплотных слизней, а роса виснет тяжёлами бусинами на траве — гроб Харрисона будут хоронить в чертовски мокрой могиле; могиле, напоенной проливными дождями и слезами его же матери. Она стоит перед Леоном одним из тех готических ангелов, у которых обезображены лица, глаза же напичканы таким количеством страданий, что смотреть в них ощущается снятием кожи заживо; их разделяет только один шаг в могильную пасть. Человек состоит на восемьдесят процентов из воды, а эта женщина — из сгоревшей сажи одежд, растерзанной сердечной мышцы и навязчивого желания прилечь в столь соблазнительное ложе. Оно обшито красным атласом глины, и можно будет в последний раз увидеть солнце. Солнце моргнёт напоследок, прежде чем потерять свою целостность в сжимающихся челюстях туч, прольёт свою кровь и умрёт. Женщина очень этого хочет. Леон насторожен, как животное на водопое, что, Кеннеди, выпрыгнет крокодил и сожрёт тебя? Но ему не до шуток, у него всё плохо в грудном центре, какой-то перебой и раз — всё заглохло; выбросилось на берег тяжеленной китовой тушей, сдохло. Леон ищет в пропасти собственных лёгких хоть немного воздуха, это, знаете ли, необходимо, чтобы не довести мозг до кислородного голода и отмирания в целом; с другой стороны, рухни он сейчас неподъёмным грузом в красную утробу, не пришлось бы смотреть в глаза той, у кого во взгляде всё выкричано, разворочено, уничтожено. Постапокалипсис, словом. — Мэм, — он сейчас так жалок, что впору посмеяться над ним, кинуть камень — Леон не будет уворачиваться, сопротивляться этому древнейшему виду казни. Женщина не придаёт его существованию никакого значения — что он есть, что его нет. Она вся в себе, укутанная, как гусеница, в кокон собственного горя; из такой куколки не получится ничего толкового: она сгниёт в собственном логове или же объявится новоиспечённым чудовищем в сводках криминальных новостей: «жестоко убит такой-то такой-то за то, что отправил Харрисона на смерть». …и за то, что не предотвратил эту самую смерть, да, Кеннеди? — Не стоит, — отвечает женщина, её внимание занимает свежевыкопанная могила, где не будет лежать её сын, и ей об этом не следует говорить. Легла бы в могилу сама, если бы это вернуло Харрисона, но чудеса в этом мире случаются исключительно нерадостные. — Всех этих соболезнований. «Нам жаль», «мы сожалеем о вашей утрате». От этого уже болит голова. Кеннеди думает: херов ты трус. Как ведь так можно — выкорчёвывать из раза в раз голыми руками чёртову заразу, не заботясь о том, что она поселится ещё одним тараканом в мозгах, но не быть способным выдержать _этот_ взгляд — две рваные раны. Кеннеди угождает в него без шанса на выживание, он хмурый и неловкий; всё в нём оторопелым мальчишкой дрожит и молчит, как от проступка, за который теперь не расплатиться вовек. — Я хочу извиниться, мэм, — говорит, всё-таки, потому что больше не мальчишка, а проступки превратились в преступления. Леон сам категоризирует их по собственной шкале правосудия, и как-то так получается, что он — самый опасный преступник и самый злейший обвинитель в одном лице. Женщина перетаскивает глаза на Кеннеди. Всё понимает без объяснений: кто он и зачем здесь. Она готова сожрать его без суда и следствия. — Извиниться. Слышишь, милый? — она обращается к деревянному коробу в человеческий рост. — Твой напарник здесь. Он извиняется передо мной за то, что ты мёртв. Как будто бы это хоть что-то изменит. …и Кеннеди не винит её, конечно же, нет. Кеннеди просто не в состоянии выдержать это — он всё-ещё-просто-человек. Вопреки расхожим суждениям. Очередная порция осадков прибивает его дорожной пылью к месту — Кеннеди не помнит последние полчаса. Он и правда чувствует себя прибитым, размазанным, утекающим куда-то в прорежённый рот сточных решёток. И в кругу коллег-агентов (их крылья промокли, стали тяжёлыми; только несколько из них захватили зонты, Кеннеди — не в числе тех, кто обращает внимание на прогнозы погоды, и вообще… не в числе тех, кто обращает внимание хоть на что-то) он позволяет обглодать себя до косточек разговорами, как удобно, можно заказать ещё одну панихиду. Только вот проблема — некому. В Вашингтоне его ожидает только старина-«Джеймсон», но вряд ли его достаточно, чтобы оформить потенциальные похороны Кеннеди как надо. Харрисон говорил по этому поводу так: «ничего, как раз для этого и нужны напарники — чтобы страховать и в таких делах, созваниваться с родственниками, девушками, а у тебя, кстати, что?», а у него — нечем поддержать разговор, «ну, может, и к лучшему, знаешь, с нашей-то работой». Можешь не продолжать, правда, Кеннеди разговаривает со всеми подряд, но все они отвечают ему голосом бывшего напарника: — Хороший был парень… — Кеннеди даётся это со скрипом — скреплять обрывки фраз с теми, кому они принадлежат. Мозговая канцелярия не работает как надо. — Зелёный, конечно, но… — Очень отходчивый, помнится… — кто-то ещё. — Вы долго вместе работали? — и ещё. — Почти полгода, — это хороший срок для напарничества. Леон не запомнит ничего. Ни одной фразы, ни единого лица. И её тоже. У неё крылья не чёрные, а белые, из траура — только зонт над головой. Она не вписывается во всеобщее настроение, выпадающий элемент из канвы скорби и могильной атрибутики. Впрочем, на Кеннеди это не производит никакого впечатления — слишком много от него съели, просто нечем реагировать, а ведь ещё не прошёл даже день. Тем не менее, Леон воспитан в человеческом обществе и знает мало-мальский этикет, ну знаете, не игнорировать протянутую руку и хоть что-то вразумительное сказать в ответ. — Леон, позволь представить тебе… — с ней Кэрри Стефенсон, это значит лишь то, что по степени приоритетности это несколько выше, чем всё остальное. Но в Кеннеди слишком много словесного мусора — нет пространства для новых имён. — Рад знакомству, мисс, — для этого места у неё до неприличного живые глаза, не измученные слезами; для этого места у него достаточно подходящий взгляд, утопленный в городских лужах. Без проблем, она не навязывается, не лезет в открытые раны. Несложно ведь догадаться: в Кеннеди сейчас больше от надгробных статуй, чем от человека; он практически не принадлежит миру живых и реагирует соответствующе: остаётся равнодушным ко всем проявлениям тепла. — Взаимно, мистер… — у Леона ладони запаяны швами, бинтами и противовоспалительными пластырями, но они достаточно деликатны, чтобы не причинять дискомфорт. Ладони сходятся и расходятся — нет магнитных полей, способных прижать их друг к другу теснее. — Она недавно прибыла из… — Вот как. С возвращением. Надеюсь, путешествие было удачным? — Более чем. — Она — наш новый сотруд… Что?.. О чём вообще разговор? Леон исчерпал все свои способности к пониманию происходящего, и мигрень врывается через виски; она топчет извилины, напирает ударами кувалды откуда-то изнутри. Приводит всю органическую систему под названием «Леон Кеннеди» в логический упадок — он больше не в состоянии быть дамбой, выдерживающей весь словесный напор. Дамбу прорывает, а вода затапливает города, и пора ставить точку на сегодняшнем дне. С тебя и правда хватит, Кеннеди. — Что ж. Надеюсь, здесь вам повезёт больше, чем кому-либо ещё, мисс. Прошу прощения. Я должен идти. — Леон… — мистер Стефенсон не чувствует атмосферы и момента. Зато у неё с этим проблем нет. — Это ничего. Просто сейчас не лучшее время для знакомства с новыми напарниками, — спина Кеннеди красноречиво говорит об этом; это её не расстраивает. Это — не её горестный день. Встретятся позже, в более соответствующей, казалось бы, обстановке, но Кеннеди всё также напряжён. Всё ещё в Линкольне, и Линкольн поливает Леона дождём — прорвало небесный гидрант, не иначе. Это далековато от персональной тюремной камеры Кеннеди в Вашингтоне, он даже начинает скучать по той стройке из неразобранных коробок; они перекрывают проходы и падают по ночам на пол коридоров. Леон остаётся на якорной стоянке адекватности из чистой удачи и последних сил — его вот-вот унесёт в открытое море, там цунами и зверские штормы, превращающие в щепки плотные военные корабли; скоро очередь дойдёт до него. Если Леон не идёт к морю, то оно движется к нему, но он быстрее и вовремя поджигает наводнение мыслей алкогольным опьянением… Пожар оставляет после себя пустыню в чёрных ожогах и послепохмельный синдром. Сейчас он трезв. Это даётся ему тяжело, однако, всё ещё не настолько плохо, чтобы являться на рабочее место под градусом — есть разговор, что-то про индийский инцидент; «зацепки», «дело требует спешки», а костюм на Кеннеди всё тот же, что и несколько дней назад на похоронах Харрисона. «Две операции до перевода», — Леон поверхностно цепляется взглядом за текст на одном из бланков, находящимся во владении Кэрри. Первые шаги, понятно. Не высказывает своих мнений вслух — Стефенсону это не нужно, самой владелицы послужного списка ещё нет — опаздывает. За окном назревает закат, липнет к нему и делает помещение, как внутренности, красным. Тучи крысами сбиваются в неразборчивую массу, они уже кого-то растерзали — тут и там кровавые раны, проливающиеся на стёкла небоскрёбов; те блестят ножами, устремлёнными в пухлую небесную плоть. Небу же щекотно, оно хохочет громом, и не нужно быть предсказателем или синоптиком: опять пойдёт херов дождь, а Леон опять не взял херов зонт, классика жанра. По возвращению в отельный номер он будет чувствовать себя так же, как и выглядеть. Дерьмово, в общем. Часы «тик-такают» в сторону половины седьмого. Это на минут тридцать позже оговоренного. Офисный пейзаж Стефенсона врастает в глазную роговицу Леона, пускает в неё корни, и больше ничего не существует, кроме эбенового леса, коим могла бы стать вся эта мебель. Можно даже посчитать годичные кольца на срезе: десять, пятнадцать… — Кэрри, кажется, дело важное. Быть может, начнём? — Леон говорит это и Леон уверен: здесь хорошая звукоизоляция, — всё же, штаб-квартира — двери не из пенопласта, но: — Подождите, мистер Леон, я уже здесь. Итак, в черноствольный лес влетает ворона. Белая, с длинным хвостом плаща; он раздваивается, и визуально при ходьбе плаща становится больше. На этом же хвосте приносит запахи пачули, озонового слоя и массмаркетных пробничков: на пальцах одно, на локтях другое; чем дальше по временной шкале, тем больше риск стать аллергиком — он возрастает от слишком долгого пребывания с ней на одних территориях. Во-первых: всё оживает. Желе мироздания — оно упаковано в кабинетный брикет — дрожит от вороньего вторжения, идёт волнами, в конечном итоге, шлёпается на пол. Превращается в бесформенное, но весёленькое нечто, в котором Стефенсон подрывается, Кеннеди подрывается и только одна ворона стоит в дверях. Так много внимания, Леон видит её яснее ясного, и это вполне неожиданное обстоятельство, чтобы не знать, что сказать. — Мисс Аша Шетти, — проблему решает всё тот же Кэрри, дай ему бог, снимает с Леона ответственность за сглаживание углов. Неловкость першит в горле, а интерес к канцелярским принадлежностям просыпается слишком неожиданно. Пять фирменных ручек на столе, похожие, как близнецы — невероятно занимательное зрелище. — Мы как раз начинаем. Во-вторых: они знакомы. Это знание просто есть в нём, откуда оно взялось — Леон не знает точно. Факты не цепляются друг за друга вагончиками поезда, не образуют цельный состав; посадка не состоится, а поезд не тронется — так и будет разобрано стоять на обочине памяти. Она повреждена алкогольным растворителем, действующим неразборчиво: разъедает всё подчистую, и в Кеннеди сейчас всё о неприлично живых глазах. Быть может, мисс Аша Шетти рассматривает его тоже. — Я очень опоздала и мне очень жаль, — она говорит странной смесью английского и чего-то ещё, попутно скидывая с себя белые пёрышки. Под перьями у неё детективная нуарность, и как бы всё не стало столь же чёрно-белым, что и её жилет. Галстук лихо подмахивает, делая крутой вираж в воздухе; галстук Кеннеди, в свою очередь, сложен гармошкой, находится в режиме ожидания в кармане пиджака. — Пробки, пробки… этот город только ими и полнится. Ещё раз прошу прощения, мистер Стефенсон. Рада видеть вас в добром здравии, мистер Леон. … и это ещё не терзает его мозг, но ощутимо клюёт. — Взаимно. — Все в сборе — это самое главное, — Кэрри Стефенсон — смягчающее обстоятельство, он рассаживает спецагентовский «детсад» по своим местам. Мисс Шетти приземляется у «изголовья» овального стола, оно похоже на блюдо для рыбины; «у птички подбито крылышко», — отмечает Леон, об этом говорят ему лианы бинтов — команда поддержки для повреждённых мышц. Леон знает — это неудобно, у него ведь тоже нечто похожее, только обделённое вниманием врачей и его собственным. Растяжение мышц ещё никого не убило. — Нам нужно многое обсудить. Кеннеди предпочитает компанию канцелярских «близнецов» — это прямо противоположно локации мисс Шетти. И не нужен зрительный контакт, чтобы ощутить на себе воздействие этих двух газовых конфорок, выкрученных на полную мощность. Леон Кеннеди — в духовке, сдерживает порыв оттянуть ворот, который жжётся калёным железом, ещё и этот кровяной закат, который липнет к окнам… — Извините, могу я уточнить? Будем ли мы разговаривать с мистером Президентом? — Стефенсон не успевает полностью заземлиться — вопрос настигает его на полпути ружьёвым выстрелом. Подбитой уткой, но Стефенсон завершает посадку; Аша направляет весь жар своего взгляда на него, вот-вот, и эбеновый лес воспламенится вместе с Кэрри от такого энтузиазма. Он свойственен неоперённым птенцам, рвущимся поскорее выпасть из гнезда; пронзить расстояние, чтобы разбиться всмятку, и Леон видел такое много, слишком много раз. И если взгляды Шетти — ожоги первой степени, то Леона — свет навигационного маяка, Аша чувствует его внимание, скашивает глянцевые зрачки к уголкам глаз. Зрительное столкновение происходит быстро — и тут же сходит на «нет»: Кеннеди сбегает с места преступления, паркуя внимание там, где находится Стефенсон. — Боюсь… я буду вместо него, агент Шетти. Обязанности Президента слишком обширны, чтобы уделять внимание всему и сразу. Конечно же, он выражает крайнюю степень обеспокоенности о произошедшем и полностью полагается на нас. — Разумеется, — тёмные волосы Аши спутаны, хаотичны, они обрушиваются на плечи Шетти, когда та в вольном падении доверяет спину сидению. Становится ещё больше похожей на ворону, а Леону почти что смешно с этого. «Почти»… потому что: что мисс Шетти вообще здесь делает? Логичнее всего было бы пригласить на совещание Ингрид Ханниган или какого-либо аналитика. «Воспоминания на реконструкции, пожалуйста, приходите позднее». — Перейдём ближе к делу. Нападению подвергается одна из ручек, она миниатюрой винта прокручивается в пальцах Кеннеди — совершает полный оборот. Не только его пальцы не знают покоя: пестрит художественная роспись на южной коже — прощальный подарок из Индии. Наверное, именно Индия и напитала Ашу столь огромной концентрацией солнца, от которого плавится всё, как сыр в микроволновке. Леону же Индия оставила рваное мясо на ладонях и дополнительный эпизод к многосерийной франшизе кошмаров у него в голове; её крутят по ночам в закрытом кинотеатре, и из зрителей — только он один. Отделался лёгким испугом, невесело думает Кеннеди, ему или очень повезло выбраться наружу или, наоборот, охренительно не. — То, что произошло на… вернее, под землями Индии — вопиющий случай, напрашивающийся на скандал международного уровня, — ещё бы, само существование секретной базы США на территориях для того непредназначенных — это уже несколько за гранью, если сверяться с морально-правовым кодексом Кеннеди. Тем не менее, «нечёрнобелость» мира уже давно не повергает Леона в шок. — И совершенно бесспорно, что кто-то использует правительство как прикрытие для своих грязных дел. Стефенсон радушно сажает это зерно истины в грунт извилин, не утруждая их необходимостью додумывать. У Леона нет причин подвергать слова Кэрри сомнению, он знает этого старика если не с младых ногтей, то чёртову кучу лет. К тому же, кому как не замдиректору видеть всё шире, вне рамок секретных баз и кустарных лабораторий? — Быть может, обсудим то, зачем вообще понадобилось строить государственный объект под индийской тюрьмой? Я имею в виду, это… как бы это сказать, абсурдно? — однако почва мисс Шетти оказывается не готова к «посевам» Кэрри, это нормально, такое бывает, когда ты без пяти минут агент; рвёшься пролить истину на всё на свете. — Не говоря уже обо всём остальном. Кровавая бойня заката за окном становится ещё яростнее — кто-то на небесах разорвал кого-то огромного; у Леона однозначно что-то есть насчёт акцента мисс Шетти — не получается отмахнуться от него, как и от всего остального, окружающего Ашу, как ореол. — Некоторые моменты должны остаться вне обсуждения, в целях конспирации и конфиденциальности государственной тайны, — и Леон совсем не удивлён подобному ответу. В своё время он достаточно «наелся» подобных реплик. — Надеюсь на ваше понимание, агент Шетти. В приоритете сейчас следующее: установить глобальность угрозы, личность того, кто стоит за инцидентом в Индии и основные мотивы. — Кому-то выгоден мировой скандал на почве биотерроризма, — скажем же «нет» пересечению взглядов, Леон и правда маневрирует взором так, чтобы не вырулить на встречную полосу — там уже горящий фарами взор Аши. — Действовать от имени США и оставлять за собой грязные следы; натравливать других. Возможно, отвлекать внимание от чего-то более крупного. Неплохой манёвр. — Могу сказать, что данную версию уже проверяют на достоверность, агент Кеннеди, поэтому она имеет место быть. — Да, но… — Аша не знает, как подступится к своему же вопросу, всё в ней нервно, нетерпеливо, жаждет вырваться на волю в первозданном виде. В виде, непропущенном через фильтр официоза. — Я-я… думаю, что вопрос о структуре этого комплекса, всё-таки, достоин внимания. Всё говорит о том, что это место продумано под нужды того, кто мог бы быть виновником инцидента. Аше даже невдомёк: с каждым её новым словом в Леоне просыпается кладбище; даёт о себе знать воспоминанием не первой свежести, — скоропортящийся продукт — там её слишком белые перья (ни у кого тогда таких не было) и что-то ещё… однозначно было что-то ещё. Стефенсон пресекает леоновскую пытку его же памяти (Кеннеди почти вытянул из неё признание) следующим вопросом: — К чему вы ведёте, агент Шетти? — К тому, что это самое нелогичное строение, которое вообще можно было придумать, — Аша не выдаёт всех своих нелестных мыслей: это всё, вообще-то, ахереть как аномально с каких сторон не посмотри. — Я чуть с ума не сошла, пока искала способы вытащить мистера Леона. Я не эксперт, но разве… …это сходит на него божественным откровением, не меньше. — Что это, агент Шетти? …рассекает лобную долю озарением и иерархизирует события по датам. — Ничего особенного. Схематичный план секретной базы тире тюрьмы тире морга. Звучит безумно, да?.. — И вы, разумеется, готовы предоставить его для дальнейшего исследования? — Разумеется, но это может быть не слишком точная схема. Разве у аналитиков нет более достоверного плана государственного объекта? — Конечно, однако любые… …подтверждает теорию хаоса на все двести процентов: из хаоса вырождается упорядоченная система. Ну конечно. Конечно. Ручка ударяется о древесную шкуру стола, знаменуя персональную «эврику» Кеннеди: лампочки подсоединены к проводам, а вагоны сцеплены в одну связку. Всё на своих местах, закатное варево же более не воздействует на Кеннеди своими дурманящими свойствами. Мёртвый Харрисон. Говорящая рация. «Мистер Леон…» Тем временем, Шетти наглядно демонстрирует анатомию «внутренностей» более несуществующего комплекса, она использует «хэндмейдную» карту — это и правда какая-то архитектурная тварь, неподдающаяся опознанию; не произведение, достойное Лувра, но вполне подробная, чтобы озадачиться кое-чем: — Должно быть, у вас было достаточно времени, чтобы задокументировать детали, агент Шетти, — теперь это самое что ни на есть «лобовое ДТП»; никто больше ни от кого не убегает, не смотрит искоса, стараясь урвать кусочек образа другого на память. Леону легче дышать после генеральной уборки в собственном сознании, он смотрит на Ашу совсем другими глазами. В самой же Аше не происходило никаких революционных изменений за эти секунды; она, как и подобает белым воронам в обществе чёрных, преследует вполне понятную цель — выделиться. Перед Кэрри или Леоном — не самый важный аспект, но проблема белых ворон в том, что из них выходят наилучшие мишени, они создают себе проблемы на пустом месте; Аша с легкостью воспринимает всё в штыки и Кеннеди в том числе. — Понимаете ли, мистер Леон, — она напирает локтями на стол, старается придать себе массы в глазах собеседников, забавно. — Я должна была чем-то заняться, вы ведь долго плутали. Честно говоря, была возможность даже подремать — я предпочла использовать время рационально. Аша, конечно, не знает — Леон не тот человек, перед которым нужно хвастать своим оперением. И Кеннеди сдержан — ему незачем с кем-то соперничать. — Это достойно похвалы. — Благодарю вас. Рада, что вы оценили мои навыки по достоинству. Говоря откровенно, от секретной базы здесь одно название. Я так думаю. Аккуратнее. Такие тезисы небезопасны, Леон знает об этом по опыту; они легко докручиваются до «вы хотите сказать, наше правительство некомпетентно? Вы не доверяете нашему Президенту? Это, что, государственная…». Иначе говоря, для новичка сулят одни проблемы. Леон понимает: мисс Шетти как раз сворачивает на эти опасные тропы, перекрытые шлагбаумами, они ведут в никуда; Кеннеди делает жест доброй воли — отсрочивает самоубийство птенца, он вот-вот выпадет из «родительского» гнезда: — База могла быть оккупирована, — Леон подсказывает ей правильный, как он считает, ответ. При этом чувствует себя собакой-поводырём, по-другому не скажешь — Кеннеди предпринимает попытки вывести мисс Шетти безопаснейшим путём. — Или в принципе не существовать с самого начала?.. — чёрт возьми, мисс Шетти. — Пожалуйста, удостойте нас объяснением — конечно же, Стефенсон не может позволить беседе развиваться в данном направление. И Аша Шетти что-то понимает, наверное. Она приобретает вид донельзя собранный, складывает воинственные крылышки, становится невиннее овечки на пастбище. — Я к тому, что… Быть может, есть резон совершить… м-м… обход? Осмотр? Простите, я немного запамятовала; удостовериться в отсутствие ещё «замолчавших» баз, — ручка отбивает по древу столешницы «дятельный» мотив, стараясь пробить её, кажется, насквозь. — Все меры уже предприняты. Если у вас есть ещё предположения — пожалуйста, поделитесь с нами. Чем больше версий, тем меньше вероятность того, что мы зайдём в тупик. Нет, хватит, думает Леон. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и Леон категорически не следует этому правилу; не получает никакого удовольствия от вида нарушений техники безопасности в отношении госструктур. Это просто в его натуре, понимаете? Вписано в генетический код, как цвет глаз и волос. — Было ещё кое-что, — Кеннеди думает, что это может быть важно: — Не похоже на утечку вируса в закрытом пространстве. — Пожалуйста, продолжай. — Данные не сохранились. Но видеозапись с камер в комплексе показывала… это сложно объяснить. Возможно, что-то иное послужило причиной распространения вируса. Не укус, не воздушно-капельные пути. Огромный красный знак вопроса в зрачках напротив. Кеннеди не зацикливается на этом — он и сам не может объяснить себе, что это было тогда, там, под джунглями Индии. — Боюсь, без вещественных доказательств эта информация не имеет особой ценности. Наши разведчики занимаются поиском… так скажем, следов виновников. До тех пор вам обоим стоит быть в режиме ожидания. Мы свяжемся с вами как только… …эту деталь так легко пропустить мимо ушей в потоке официоза. — Обоим? — Леон хочет ошибаться. Но всё в порядке с его органами восприятия, Стефенсон опять берёт на себя роль регулировщика ситуации; в этот раз у него ничего не получится, просто знайте. — Все верно, агент Кеннеди. Вы и агент Шетти назначены на это задание. В паре. Вот оно как. Всё просто. …Леону было тринадцать и псу, прибившемуся к нему в поисках ласки, — тоже. Достаточно много для того, чтобы быть забранным из приюта; достаточно старый, чтобы быть никому ненужным. Седой-седой, но, всё же, живое создание с сердцем, что бьётся. Леон заботился о том псе, отдавал ему свой обед, даже назвал его как-то очень по-человечески, «он ведь всё понимает, так почему нет?»; Джонни, что ли. …пса переехал один из дружков отца. Не специально, конечно. Отец вышел и сказал: «ну и чего? Заведи себе нового». Пса. Напарника. Заводи до тех пор, пока их всех не переедет камаз жизненных обстоятельств. — В этом нет необходимости, — Кеннеди отныне непреклонен, смотрит куда-то в сторону, где разворачивается настоящая драма прошлого: в эбеновом лесу он видит ленту шоссе, по которой размазан пёс. И ему не хочется смотреть в мгновенно обидевшиеся глаза напротив, но он должен. Так много невыносимых взглядов за последние семь дней. В Аше же в беззвучном режиме взрываются прилесные бензоколонки одна за другой, это ведь понятно, её звёздный час, а её так грубо отшивают без объяснения обстоятельств. Что? Недостаточно опытна? Недостаточно хороша? Наконец-то воспламеняются все эти чёртовы стволы и ветви, и Кэрри придётся отдать многое, чтобы восстановить свой дорогущий интерьер. — Если вы забыли, мистер Леон, то это я вытащила нас из той задницы, — она не подбирает выражения, потому что зла. — Я имею такое же право на это задание, как и вы. В Аше негодование размером с Олимпийскую гору на Марсе, а расписные пальцы превращаются в вороньи когти, цепляющиеся за край стола. Как бы птичка опять себя не повредила почём зря… — Это верно, мисс, — но Леона не пронять яростными речами, не напугать бурными реакциями, потому что он не жив и не мёртв. И вообще, это ради её же блага — люди вокруг него имеют неприятное свойство скоропостижно умирать. Кеннеди же, в свою очередь, не готов заменять «Джонни» кем-то другим из раза в раз. — Но отныне я работаю один. — Дело не только в личных предпочтениях, Леон, — Кэрри берёт своё слово и оно не в пользу самого Леона. — Агент Шетти доказала свою компетентность — её навыки были как нельзя полезны в этом… происшествии. Видите ли, миссия обещает быть долгой и изнурительной — мы не можем подвергать такой нагрузке только вас одного. Небезопасно и не гарантирует успех операции. Будет гораздо эффективнее и практичнее объединить ваши усилия. Уверен, вы всё понимаете сами и без меня, — старик хочет как лучше; Леон хочет закрыть этот вопрос и больше к нему не возвращаться. И нет, нихера он не понимает. Труп Харрисона ещё не успел улечься поудобнее в земле, а на него, Леона, снова вешают потенциального агнца, ведомого на убой. Он бескомпромиссен до последнего, не взирая на то, что неприлично-живые-глаза уже прожгли его до костей; как бы не скончаться от таких ранений. — Кэрри. Агент Шетти. При всём уважении, но на моей совести достаточно мёртвых напарников. И дождя тем вечером нет. Леон не промокает до нитки, не выглядит, как дерьмо. Зато полноценно чувствует себя им.