Мой хороший

      Утерев с разбитой брови кровь, ты ухмыльнулся. Дерзкий мальчишка, красивый. Особенно когда вот так вызывающе улыбаешься. Жёлтые глаза горят задором, пусть и весь ты в синяках после тренировки. Не знаю, почему, но тебе нравится каратэ и своим учителем ты выбрал именно меня. Может, я не взял бы и копейки за наши спарринги, а может ты, пиковый валет, не доверял никому другому. В любом случае, я рад, и ты снова неудачно упал, чуть не выбив себе глаз обо что-то на земле       Почему ты слушаешься только меня, я так и не понял. Не люблю в чужих мозгах копаться. Но если Пику ты до сих пор солишь кофе, со мной ты покорно ходишь медитировать и делаешь уроки под моим присмотром. Так что нас поселили в одной комнате. По-моему, прекрасно. Ты тоже вроде обрадовался, что выразил подушкой по моему лицу. И потом под предлогом того, что хочешь кого-то ночью попинать, залез ко мне. Не сказать, что без одеяла сильно холодно спать, но ты не толкался, только закинул на меня пол-тела       Ты можешь быть хорошим. Я это всегда знал, но окончательно убедился, когда на празднике ты накрыл рукой мой бокал и рыкнул на Ромео в духе «Бутылку убрал, у него аллергия». Ты это помнил, хотя я упомянул об этом давно и мельком. А потом отмахнулся, когда я позже поблагодарил за это. Будто это был какой-то пустяк. Но для меня нет. Таким же вроде бы очевидным жестом для тебя стало то, что на день рождения ты подарил мне сувенирный японский клинок и книгу, которую я давно искал и не мог купить. Наверно, впервые за очень долгое время меня кто-то смог довести до писка       Помню свой неудачный поход в суши-бар. Вкусно-то вкусно было, но потом пришлось взять больничный. Ты остался со мной, ты меня выхаживал, когда состояние было хуже паршивого, и всеми правдами и неправдами уговаривал выпить лекарства, зная, как я к ним отношусь. А я не то чтобы две таблетки проглотить не мог, организм воду с боем принимал. Уж не знаю, как ты в школе оправдывался, но сколько помню тот период, ты постоянно был рядом. Постоянно. И спать уговаривал, и волосы держал, когда тошнило, и рядом с наушниками лежал, обнимая. Помню, как лежали вдвоём, в пустом доме, и ты гладил меня по голове, не возражая, что она лежит у тебя на груди       Помню, как когда-то давно ты какому-то мальчишке из класса выбил зуб и расквасил бровь и нос. И ты пришёл ко мне, чтобы я вместо Пика пошёл разбираться с учительницей и директором. Боялся, что Пик тебя убьёт. Ты делился со мной всем и всегда, пусть сильно открытым ты никогда и не был. Помнится, мы лежали в обнимку на моей кровати, ты уткнулся лицом мне в грудь и, обняв где-то на уровне талии, тихо признался, что ты предпочитаешь мальчиков и что тебе нравится один парень постарше. Сказал, у него тоже красные волосы торчком       Мне нравится думать, что я заставляю тебя улыбаться искренне, честно. Не в том смысле, что насильно заставляю, а в том, что своими действиями, будь они хоть какими, я делаю так, чтобы тебе было хорошо. Ты улыбаешься мне часто, даже если не до этого. В дождь, когда у тебя так голова болит, что жутко спать клонит, на тренировках, когда ты уворачиваешься от моей ноги, когда мы медитируем наедине с природой и нужно сосредоточиться. Ты показываешь язык и задорно наклоняешь голову набок, пока я вижу в твоих глазах смех. Почему-то особенно мне нравится с тобой в дождь. Знаю же, что чувствуешь себя неважно, но всё равно не могу сдержаться, сажусь к тебе и кладу тяжёлую кудрявую голову себе на колени, гладя по макушке; ты глухо шепчешь «Данька, Данька…», поворачиваешься набок и тыкаешься носом мне в живот, засыпая в течении буквально минут шести. Очень маленький и в таком положении, ты кажешься трогательно беззащитным и слишком уязвимым, чтобы это было правдой. Но, как пелось у Сплина, «Я наяву вижу то, что многим даже не снилось». Вот так и тут — никто толком и представить не может, что пиковый валет и обниматься полезет. А я могу это даже ощутить на себе       Мне приятно твоё доверие, приятно быть хранителем твоих секретов. Ты знаешь, что я буду держать рот на замке, если это понадобится. И мне важно, что меня считают таким человеком, которому можно рассказать что-то сокровенное. Да, никто со мной не разговаривает так, как это делаешь ты. Да, я привязался, мне хорошо от того, что это так. Кайф до головокружения и холодных рук       Признание вышло странным и по твоей инициативе. Вот уж не знаю, чего и где, но налился ты по самые брови, и мне пришлось в половину пятого утра ехать чёрт-те куда почти на другой конец города. Не сказать, что было прям слишком сложно, но ты, лёжа своей не слишком трезвой головой на коленях, наградил меня фразой в духе «Люблю тебя, не могу, кадык выгрызу кому захочешь». Знал бы ты, каких усилий мне стоило не расхохотаться в голос; я только погладил твои кудряшки и отвернулся к окну. Тогда подумалось, что это несерьёзно, но когда я утром рассказал тебе это, протягивая минералку, услышал в ответ стон «Бля, да чтоб я ещё раз…». Понял, принял… густо покраснел… А ты сначала весь день избегал смотреть мне в глаза, потом уже ночью снова подошёл к кровати, перевернул меня на спину и уселся на бёдра, упираясь руками по бокам от головы. Я сонный был, так что не сразу понял, что происходит, лишь невнятно промычал. А потом ты наклонился и поцеловал меня; я аж проснулся. Поцелуй долгим не был, и минуту спустя ты прижался лбом к моему лбу, глаза закрыл и сопишь. Дурачок...