мята на кончике языка.

ㅤㅤㅤㅤㅤхистория стоит на кассе обшарпанного мини-маркета и нервно царапает острым ногтем вышитый орнамент брендовой сумки, брезгливо морщит нос, замечая жирные разводы на сколотой поверхности монетницы и тактично игнорирует завистливый в личине надменности взгляд противно жующей жвачку молодой кассирши, – та наверняка думает о ней, как о расфуфыренной подстилке; уже подсчитала количество кроватей, в которых она побывала, представила общую сумму зелёных купюр в её кошельке и определённо точно прикинула, сколько раз в год она стоит в очереди на аборт. рейсс плевать как на чужие взгляды, так и на прицепившийся к ней ярлык подстилки, – её вниманием завладел сигаретный диспансер, в котором она сверлит дыру уже минуту, зажёвывая нижнюю губу. ㅤㅤㅤㅤㅤпришла сюда, ведомая навязчивой идеей; загаженный выхлопными газами город на ничтожные две секунды показался ей болезненно-родным, когда на перекрёстке в нос вдарил знакомый ядрёный запах мятных сигарет, – он стопорит и вынуждает обернуться, заставляет взглядом цепляться за отдалённо похожих на него прохожих, борясь с внутренней подступающей к горлу каменным комом истерикой каждый, чёрт возьми, день и вспоминать-вспоминать-вспоминать то, что забыть должна была в тот момент, когда сошла с того злосчастного рейса на перрон, но вместо того, чтобы предпринять очередную попытку стереть из памяти лишний фрагмент последнего месяца и залить разгоревшееся пламя водой, она щедро льёт стягивающий кожу пальцев суховатый бензин: ㅤㅤㅤㅤㅤ— мне пачку мятных сигарет.

***

ㅤㅤㅤㅤㅤсмольная тень его шёпота растягивается паутиной где-то на периферии и отравляет простуженное сознание самым страшным ядом – растекается по синим венам стремительно и бесповоротно, парализуя и выступая на теле холодной испариной до тех пор, пока прокуренный воздух душной комнаты не содрогается в жаре томного стона, пока иссушенные мимолётной страстью губы не пытаются проскулить в исступлении неизвестное имя по слогам, пока ослабшие бёдра не трогает дрожь тягучего экстаза. ㅤㅤㅤㅤㅤпомешательство, больная зависимость или просто поехавшая крыша – она не хочет давать происходящему в её голове конкретное определение и не хочет вешать на случившееся две недели назад тупые ярлыки, но не может забыть то липкое, грязное и жгучее, что так ласково и обманчиво-целомудренно обволакивало её тело и душу на той узкой кровати тесного купе; хистория вспоминает каждый вечер, пытаясь коснуться себя так, как касался её он, вспоминает, каждый раз потёртой ретроспективой на пике возбуждения прокручивая в голове его хриплый бас и шершавость жалящего языка, но ненасытность в ней растёт в геометрической прогрессии, обнажая всю её суть наголо, оставляя перед собственными желаниями безоружной, жалкой. беззащитной. ㅤㅤㅤㅤㅤк шее под сбившееся дыхание жмётся сухая салфетка и впитывает в себя влагу выступившего пота, и хистория чувствует под подушечками горячих пальцев клокочущее в глотке сердце; скромная студия имир со старыми, местами взмокшими обоями служит её подруге убежищем, которое она бесстыдно испачкала в низменной похоти: зашторила окна плотными занавесями, отравила помещение канцерогенами расплавленного манией рассудка и залила потёртый паркет истлевшим пеплом, но хистории не было стыдно, – даже если за её грехами последует самая страшная кара – она предпочтёт найти в своём грехопадении сладкое, дерущее горло опьянение, прежде чем добровольно взвалить на спину изломленный крест, обрамленный иссохшими ветвями терновника, потому что знает, что наказанием послужит смерть её душевного покоя – к нему она готова, с ним она ведёт войну с момента первого поцелуя с дьяволом, что ей во снах являлся чаще господа. ㅤㅤㅤㅤㅤгрех – исцеление – искупление. порочный круг, из которого не было выхода – лишь холодные, толстые, бетонные стены со следами ногтей на них после первых наивных попыток сбежать. ㅤㅤㅤㅤㅤразмякшее в послеоргазменной неге тело приподнимается, сминая под собой простынь с осевшими на ней крупицами помешательства; свешивая с кровати ноги, рейсс окидывает разморённым взглядом пол, по которому безобразными тёмными кляксами разбросаны её мятое платье и порванные чулки. напротив – тщательно вытертое от пыли зеркало, усыпанное мутными пятнами и отпечатками потных ладоней – хистория чётко помнит, как в нём отражались движения её губ, по слогам складывающие тысячу разных имён в попытках найти единственное, которое на сладострастный выдох ложилось бы так правильно. ㅤㅤㅤㅤㅤона смотрит на своё едва различимое в задымленной комнате отражение и снова цепляется намертво за то, что благоразумные, взрослые люди научились оставлять позади – старое прошлое сменяется для неё новым, подслащённое плацебо от прошедшей зависимости – зависимости от человека – становится сутью текущей; уродливо стекающий вниз по заплаканному личику макияж, неотличимая от влечения тела к телу тоска – всё повторяется снова, так и вертится это чёртово колесо. ㅤㅤㅤㅤㅤи хистория хочет выть от того, как ей необходимо, чтобы оно её наконец переехало, переломало хребет, впечатало в землю. лишь бы больше не скучать по нему не чувствовать это. ㅤㅤㅤㅤㅤподнимая с пола нижнее бельё, она облачается в чёрное кружево, неприятно липнувшее к вспотевшей коже. голова гудела, виски била тяжёлая пульсация; хистория не курила, терпеть не могла запах табака, намертво въедающийся в кожу и перекрывающий дорогостоящие духи любой стойкости, но взглядом цепляется за пачку мятных сигарет на краю кровати и тянет руку за очередной – последней – дозой яда, задевая витражную пепельницу – та падает и льёт на пол окурки с пеплом, но не разбивается. щёлкающий звук колёсика зажигалки, глубокая затяжка – и объективной реальности вдруг не становится. нет, из всех суетливых её элементов остаётся только один; рейсс медленно выдыхает густой клуб мятного дыма и опускает тяжёлые веки, чувствуя, как подпорченная слезами тушь неприятно стягивает ресницы. всматривается в темноту перед собой в надежде увидеть размытый силуэт той бесящей, но притягательной усмешки. не видит, но вспоминает. ㅤㅤㅤㅤㅤчерноту неровных дорожек, спускающихся вниз по её пунцовым щекам, гибкий и вязкий жар его языка, его длинные пальцы, собирающие терпкую, солоноватую влагу. ㅤㅤㅤㅤㅤона зависима – принимает это как факт сейчас, станет отрицать наутро, но главное, что потом – не сейчас, когда в груди пусто, не сейчас, когда разрядка дарит лишний час покоя. зависима не от чёртовых сигарет, а от параллелей и чувства неизвестности, от ложной надежды, которую дарит каждая облепляющая стенки лёгких затяжка. рейсс чувствует, как низ живота снова скручивает очередная волна возбуждения, но животному порыву не поддаётся – встаёт и раздвигает шторы, чтобы открыть окно и впустить в квартиру прохладу ночного воздуха, вместе с сигаретным дымом выветривая разбитые на мелкие осколки воспоминания о размытом силуэте. ㅤㅤㅤㅤㅤочередная саднящая лёгкие затяжка; не боится обжечься и стряхивает столбик пепла кончиком ногтя, наблюдая за тем, как он растворяется в воздухе на пути к неизбежному столкновению с мокрым после ноябрьского ливня асфальтом. видит внизу знакомый – нет, просто похожий – силуэт с гитарой за спиной и трясёт головой, прогоняя наваждение и срываясь на уставший смешок. ㅤㅤㅤㅤㅤхистория в случайности верит настолько же свято, насколько другие уверены в том, что всё в этой жизни уже с кем-то связано и предрешено, а лос-анджелес... лос-анджелес – слишком большой город, заполненный множеством самого разного отребья, чтобы поверить в случайное столкновение где-нибудь на пустой улочке – где-нибудь на перекрёстке, где загаженный выхлопными газами воздух смешивается с ядрёным запахом мятных сигарет – и снова вгрызться друг в друга клыками, смакуя плоть и упиваясь отравленной раздражением от глупых оскорблений кровью. ㅤㅤㅤㅤㅤколышащий спутанные волосы ветер, потушенный о раму и брошенный в неизвестность окурок. тихий всхлип, мокрые щёки и прокуренный смех. ㅤㅤㅤㅤㅤ— пошёл ты к чёрту. ㅤㅤㅤㅤㅤи закрытое окно прежде, чем остаточная едкость сигарет выветривается – словно то, что должно было уйти вместе с клубом дыма она отпускать не хотела. правда в том, что отпустить не может. ㅤㅤㅤㅤㅤкажется, это была последняя. завтра нужно купить ещё.