Часть 1
8 мая 2023 г., 01:56
Весна - одно из самых прекрасных времен года. То время, когда жизнь просыпается в каждом уголке мира: нежная сакура расцветает, пока возле нее кружатся взволнованные птички, греющиеся на солнце; трава качается от порывов теплого ветерка, что стремится подарить небольшую прохладу жителям города. Тот залетает в приоткрытую форточку, но у порыва едва ли получается преодолеть толстые шторы. Те очень темные, но от ласковых лучей, пробившихся сквозь бордовую ткань, приходится жмуриться. Неподалеку от окна стоит тумбочка, где красуется фарфоровая ваза - белая, но кажущаяся прозрачной, в которую поставлен букет алых роз, чьи тонкие лепестки слегка подергиваются от легких дуновений. Там же, рядом, лежит открытка, которая, судя по всему, была приставлена к вазе, но недавно упала. "С Днем Рождения" с трудом можно разобрать на открытке, ведь у адресанта был отвратительный почерк, но он явно писал это с любовью.
Теплый, солнечный свет плавно растекался по двум тесно-прижавшимся друг к другу телам, заставляя влюблённых прикрывать глаза и отворачиваться от назойливых лучей. Их губы слились в очередном поцелуе, таком пылком и жарком, из-за которого уже совсем не хватало кислорода, но даже несмотря на это, они всё равно не спешили отстраняться, крепче и крепче прижимаясь друг к другу. Отдаляясь от любимых губ всего на долю секунды, чтобы вдохнуть новую порцию воздуха, Достоевский нависал над раскинувшимся под ним Шибусавой, ласково скользя взглядом по его покрасневшему лицу.
Редко можно увидеть альбиноса в таком раскрепощенном состоянии, когда он, совершенно не стесняясь, позволял Фёдору любые махинации с его телом, не скрывая ни единой эмоции удовольствия, которое он получал. Сейчас, чуть склонив голову и улыбаясь, русский смотрел в алые глаза напротив, сотый раз отмечая для себя неестественную и такую притягательную красоту белого лица. Выразительные, белоснежные черты расцвели в насмешливой ухмылке, а розоватый оттенок щек скрывался за тенью, которую отбрасывали длинные ресницы. Холодные ладони Тацухико зарылись в чёрные волосы Достоевского, снова притягивая его к себе, желая насытиться им сполна, а тот покорно повинуется, вновь опускаясь и касаясь губами чуть опухших, влажных губ своего возлюбленного. Язык сразу проникает в полость рта, без лишних церемоний сплетаясь с языком Шибусавы, ведя его вслед за собой в игривом танце, который с каждой секундой становился глубже и слаще, чем в предыдущие разы. Вкус родных губ будоражил и заставлял забываться, утопая в собственном возбуждении и легкой эйфории, которая заставляла зацикливаться лишь на внешних чувствах. Достоевский безумно любил это. Настолько безумно, насколько любил его.
Длинные пальцы ловко проникают под полупрозрачную ночную рубашку, бегло изучая стройное, изящное тело, изнурительно спрятанное под лишней тканью. Отстранившись, Фёдор удобно садится сверху, тяжело дыша. Подрагивающие руки с трудом справляются с пуговицами на рубашке, а взгляд фиолетовых глаз в это время невольно поднимается на лицо Шибусавы, который, прикусив губу, следил за каждым его косячным движением, в попытке наконец освободить его от лишних элементов одежды. Одним рывком распахнув полочки рубашки, Фёдор целует тонкую кожу, оставляя на ней чуть влажные следы, расчерчивая языком выпирающие жилки на шее и впалые ямочки на хрупких плечах. Закрывая глаза и слегка прогибаясь под пальцами русского, которые щекочущими движениями спускались по рёбрам и бокам, Тацухико тихо стонет, подрагивая от приятной пульсации, что сковывала его тело.
— Долго играться будешь? – в неге шепчет Шибусава, немного царапая обнаженную спину своего парня длинными ногтями. — Ты ведь так отчаянно сдерживаешь себя.
Тацухико хитро усмехается, когда Достоевский отрывается от его кожи и с ответной усмешкой заглядывает ему в глаза. Их утренние ласки продлились достаточно долго и обоим невероятно хотелось чего-то более близкого, нежели обычные прелюдии, которые они позволяют себе каждое удобное мгновение своей совместной жизни – об этом напоминали яркие засосы на шее и груди обоих, которые едва успевали сходить, как на их месте образовывались новые.
— Поверь, счастье мое, меня хватит достаточно надолго, чтобы успеть доставить тебе как можно больше удовольствия. – Достоевский лукаво улыбается, оттягивая резинку на чужих штанах.
На свой день рождения Шибусава просил нечто необычное, что-то не материальное и то, что запомнится надолго. Услышав такое заявление, Достоевский сразу смекнул о том, что для них обоих не будет ничего лучше, чем совместное времяпровождение. В любом формате, в каком захочет его очаровательный ангел. Поход в ресторан и недолгая прогулка, а после - бурная ночь, завершающая день весьма приятной точкой, лучшее, что можно было преподнести. Но проснувшись от поцелуев на своём лице и завидев излюбленные алые розы, стоящие рядом, Тацухико решил перенести празднество на утро, не желая дожидаться ночи. Желание любимого – закон, а потому, не дожидаясь каких-либо противоречий своим словам, Достоевский легко переворачивает альбиноса на живот, бережно укладывая его на мягких подушках. Он такой лёгкий и мягкий, как пёрышко, и это привлекало еще больше.
Как только Шибусава удобно уткнулся в подушки лицом, совсем немного приподнявшись в коленях, Фёдор наконец освобождает его от ненужных штанов, хищно облизываясь от открывшегося ему вида. Рубашка всё ещё оставалась на нем, совсем немного прикрывая оголенные участки тела, и это выглядело чертовски сексуально. Проводя руками по бёдрам и раздвигая ягодицы, Фёдор едва-ощутимо касается самого сокровенного места, чувствуя, как напрягается альбинос под его руками.
— Ну-ну, – сладко мурлычет Достоевский, опускаясь и оставляя несколько поцелуев на пояснице и чуть ниже. — Расслабься. Ты же знаешь, что если я не смогу хорошо растянуть тебя, то будет не так приятно, когда я войду.
Стиснув зубы, Тацухико пытается исполнить напутствие Фёдора, прекрасно понимая, насколько правдивы его слова, но получается это слабовато - тело не успело окончательно восстановиться после их недавних игр, когда Достоевский решил позволить себе взять его в более грубой форме, чем обычно. Непривычно.
Не переставая улыбаться, Достоевский качает головой, продолжая легкими поглаживаниями стимулировать анус, иногда прерываясь на то, чтобы шлепнуть по бедру или сжать упругую кожу, любуясь красными следами от собственных рук. Удобно разместившись между раздвинутых ног, Фёдор самодовольно усмехается, сильнее разводя ягодицы и касаясь языком колечка мышц, вслушиваясь в первый, звонкий стон. Фёдор нечасто прибегал к подобными ласкам, хотя мог довести до оргазма одним только языком.
Неспешными, широкими мазками Достоевский жадно вылизывал партнёра, наслаждаясь его тяжелым дыханием и звонкими стонами. От каждого соприкосновения с языком Достоевского Шибусава впивался ногтями в простынь, сдерживая себя, чтобы не позволять себе лишнего от массы ощущений, от которых по телу проходили приятные судороги, заставляющие стонать и каждый раз закатывать глаза. Кончик языка, умело ласкающий чувствительное место, совсем немного проникал внутрь, тщательно вылизывая каждый доступный миллиметр, от этого колени лихорадочно дрожали, а голени сжимали голову Фёдора с обоих сторон, притягивая его как можно ближе. Это и правда помогало расслабить скованные мышцы, и как только актив почувствовал это, то с пошлым причмокиванием отстранился, облизывая губы.
Как только стимуляция пропала, Тацухико успел лишь разочарованно вздохнуть, но вздох был прерван громким стоном, который сам по себе вырвался из горла, как только влажный рот Достоевского был заменен сразу на два пальца, что резко вошли по самые костяшки. Предварительно смазанные слюной фаланги прекрасно вошли внутрь, быстро двигаясь и легко растягивая эластичные стенки. Они часто занимались сексом, поэтому Достоевский прекрасно знал, как и где именно будет хорошо его драгоценному ангелу. Он обожал наблюдать за тем, как обычно неприкосновенный и сдержанный Шибусава полностью отдается ему, извиваясь и шепча его имя, когда он грубо вбивает его в постель.
Наконец, весь дискомфорт пропал и Шибусава громко простонал от удовольствия, которое вибрационной волной прокатилось по его телу. Это говорило о том, что Фёдор всё же нащупал чувствительный пучок нервных окончаний, лаская его длинными пальцами, чем вынуждал партнера чуть подняться на локтях и изящно прогнуть спину. Он был давно готов и мысленно молил о том, чтобы этот демон-искуситель наконец вошёл в него, довёл до желанного оргазма, заставил отключиться от реальности и утонуть в массе приятных чувств. И, словно прочитав его мысли, Достоевский исполняет это желание.
Вынув пальцы и сняв себя штаны, Фёдор переворачивает альбиноса на спину, нависая сверху и целуя в губы, пока возбужденная, стоящая колом плоть обоих медленно потирается друг о друга, плавно скользя от естественной смазки, что успела обильно выделиться за все это время. Обхватив рукой оба органа, Фёдор быстрыми движениями надрачивал их, не отрываясь от желанных губ. Это ощущение было невероятно приятным, ведь оба как ничто ценили такую интимную близость, от которой кружило голову, а перед глазами начинали плясать пьяные искры.
Равномерно распределив смазку, Фёдор опускается чуть ниже, подставляя головку к красноватому от стимуляций анусу, резко проникая внутрь по самое основание, на что Шибусава, вскрикнув, болезненно вцепился ему в плечи, оставляя на них ярко-красные полосы, которые сразу начинали полыхать легкой, но приятной болью. Рука Фёдора всё также была на члене партнера, проводя по нему поглаживающими движениями снизу вверх и большим пальцем размазывая выделяющийся предэякулят. Свыкнувшись с новым ощущением заполненности, красноглазый еле заметно кивает, как бы говоря, что уже можно начинать. Как только разрешающий жест был дан, русский убрал руку и приподнял пассива, глубже насаживая его на себя и начиная двигаться, сразу же переходя на быстрый, но весьма нежный темп, который больше всего нравился его возлюбленному. Следя за его реакциями, Фёдор вновь натыкается на заветную точку, соприкосновение с которой просто сводило его ангела с ума, заставляя самостоятельно насаживаться на член, принося обоим ещё большее удовольствие. Из уст Шибусавы тихо вырывалось имя Достоевского. Он говорил его так сладко и горячо, что возбуждало ещё больше, вынуждало ещё резче толкаться в горячее нутро, чтобы вырвать из него ещё массу этих мелодичных стонов.
От тишины, которая царила в комнате несколько десятков минут назад, не осталось и следа. Исчезнувшее затишье было заменено на несдержанное соцветие сладких стонов и пошлых шлепков тел друг о друга.
— Фёдор... - сквозь забвенную пелену скулит альбинос, не в силах закончить фразу, но Достоевский и без того прекрасно его понимает.
Хватает пары резких толчков, чтобы обоих настигло то самое состояние эйфории. Тело Шибусавы пару секунд бьется в порывах сладкой истомы, а после обмякает в руках Фёдора, который успел выйти из него и лечь рядом, крепко прижимая к себе.
***
— Ещё болит? – чуть склонив голову спрашивает Достоевский, влажными салфетками обтирая липковатое тело возлюбленного. Рука легла на белоснежные волосы, слегка отодвигая их, чтобы открыть себе обзор на оголенную шею и коснуться её губами. Оба быстро пришли в себя после своих утренних утех, а потому уже спокойно беседовали на какие-то отстраненные темы, сидя на кровати. Фёдор, как заботливый любовник, охотно проявляет инициативу, помогая любимому привести себя в порядок, а тот и не против, позволяя русскому делать всё самостоятельно. — Уже нет. – выдыхает Шибусава, чуть улыбаясь, когда тёплые губы снова касаются его кожи. Застегнув все пуговицы на рубашке, беловолосый выгибается в спине, оглядывая комнату, которую успел почти полностью окутать солнечный свет, как на глаза попадается упавшая на пол открытка, подаренная ему с утра пораньше. Пока Фёдор занят поиском своих штанов, запутавшихся в толще мягкого одеяла, альбинос легко поднимает её, крутя в руках. Сразу видно, что на совесть выбирал. Поднявшись с кровати, Тацухико полноценно распахивает шторы, запуская в мрачную комнату ещё больше света. Слепящие лучи нежно играли на красных лепестках цветов, а ещё красиво поблескивали на чёрных волосах Достоевского, который сидел спиной к окну, не желая подставлять чувствительные глаза под палящее солнце. — У нас намечаются ещё какие-то планы? — А тебе всё ещё не хватило? Тацухико изумленно смотрит на хитро-прищуренное лицо возлюбленного, которое расплылось в лучезарной улыбке. — Ты правда решил ограничиться только утренним сексом? — Разумеется нет. Перескочив через всю ширину кровати, Достоевский опускает руки на талию беловолосого, притягивая того к себе, а как только бледные ладони мягко разместились на его груди и лица снова были неприлично близко друг к другу, он продолжил: — Сейчас прогуляемся по парку, послушаем майское пение птиц, потом зайдем в какую-нибудь кафешку и попьем чай с шарлоткой, потом вернёмся домой и поваляемся в кровати, а после, уже вечером, сходим в ресторан, посмотрим на лобстеров в аквариумах и перекусим мидиями с вином, а под конец всего мероприятия пройдемся по ночной набережной Йокогамы, где я расскажу, как сильно я люблю тебя и сделаю тебе предложение, потом мы поженимся и у нас будет двое... нет, лучше трое детей, и будем жить мы долго и счастливо, конец. – Хочешь сказать, что ты способен на что-то более романтичное, чем просто затащить меня в постель? Это было сказано сарказмом, но нежность в фиолетовых глазах тут-же меняется искоркой хитрости. Напоследок, русский целует своего любимого в лоб и, сложив руки за спиной, удаляется из комнаты, тихо смеясь от его недоумевающего вида. Шибусава, смотря ему вслед, лишь вздыхает, делая вид, что воспринял все его слова как шутку. Достоевский никогда не умел прятать подарки, поэтому заветная бархатистая коробочка, найденная утром под кроватью, будет мирно покоиться на исконном месте, дожидаясь сегодняшнего вечера. Серебряное кольцо, с красным бриллиантом, безусловно очень красивое и дорогое. Вероятно, за свой утонченный вкус Фёдор получит небольшой приз, в качестве благодарности. Но кто знает...
