test me

В руках трясся праздничный колпак. Уже слегка помятый, с слезшим в некоторых местах принтом и ободранным картоном. Не следовало давать его Гонилю, когда тот со всем усердием пытался попасть хотя бы одним по ногам Джуена. Украшение напоминает детские пирамидки, которые всем так нравились раньше. Без затейливых рисунков, с округлыми гранями. Джисок оттягивает резинку, норовящую в любой момент порваться, и смотрит в окно. С заднего сидения доносится приглушенный ладонью смех, позже превращающийся в игривые пререкания и тихие споры. Такси плавно движется вдоль длинной дороги, практически не останавливаясь на мигающих светофорах. В салоне душно, тесно и пахнет перегаром, поэтому парень давит пальцем на кнопку с правой стороны и сразу после чувствует проникающий ветер через небольшую щель. Странно, ведь водитель не жалуется на их поведение и явный дискомфорт. Брюнет трет глаза, надеясь расслабиться хотя бы на пару минут. Провести оставшееся время в пути до общежития ни о чем не думая. Но в памяти снова и снова проигрывается тот вечер, и он ковыряет нервны сильнее. Тогда Джисок сидел в комнате без света. На полу, где-то сбоку, валялись папки и тексты. Стоявший рядом комод заполнился упаковками с едой и пустыми бутылками. Остальная его часть покрылась тонким слоем пыли, как и вся мебель, на которую падал взгляд. Пролистывание новостной ленты или старые плакаты на светлой стене не могли завладеть вниманием полностью. Кожа розовела. Покрывалась мурашками, как перед очередным громким и волнительным выступлением. Правда, этим вечером Джисок ждал не группы фанатов, упираясь в матрас, а Сынмина, который должен был стать единственным слушателем. Ожидание тянулось минутами, долгими и жестокими в своем представлении бесконечности. Порывами он бросался к подушке с одеялом, чтобы притвориться спящим. Отложить этот разговор на высокую полку и заставить предметами. Но, словно догадываясь, Сынмин появляется прямо перед глазами. Заходит, запирая дверь без ключа, придерживает на одном плече влажное полотенце. Стряхивает оставшиеся капельки воды с волос, устало выдыхая. На нем коричневая тенниска и свободные домашние штаны. — Почему один в темноте? — голос тянущийся и слабый, походящий на шипение радио. Джисок через пальцы пропускает челку, расправляя ее ровными прядями. Старается не выдавать режущее напряжение, но движения скованные и рваные. Шаги Сынмина тяжелые, с глухим шарканьем. Тот выжидающе смотрит, когда опускается на громоздкий диван. — Не знаю. Перестал замечать. — Джисок затылком давит в стену, вытягивая шею. Внутри едва осязаемые разряженные волны, бурлящая кровь и леденящая тревога. — Остальные продолжают в репетиционной. Чонсу сказал, что ты ушел сразу после меня. Устал? Квак медленно качает головой. Он не устал от многочасовых практик или бессонных ночей, потому что нужно работать. Не чувствует изнеможение, когда держит в руках гладкий гриф гитары, ударяя по струнам. Его утомляет головная боль и неспособность концентрироваться на действительно важном. Сказать другому человеку, что у тебя возникли к нему чувства — не сложно. Все так лишь в теории. Когда ты на кухне достаешь из шумящего холодильника энергетик, а в голове крутятся самые разные и возможные, по твоему мнению, исходы. Кажется, что ты готов к любому из них. До того, как это случается на самом деле. Когда под пальцами скомканная ткань и собственное сердце, становится страшно сжать ладонь слишком сильно. Сухой язык не двигается, слова не складываются, губы не размыкаются. Только найти этому причину он не может. Ведь им всегда было хорошо вместе. Джисок допускает, что привязался к играм в прятки, правила для которых они придумывали сами, нарушая после нескольких неудачных попыток. Под напирающим потолком, с каждой ошибкой опускающимся ниже, продолжали держать руки в крепкой клетке, пока губами касались острожно, с предвкушением. Пальцы дрогнут, и Джисок выпрямляется, пододвигаясь ближе к краю. Доходя до чужих коленей. — Мы обещали друг другу, что будем говорить обо всем сразу, как только это станет чем-то большим, — произносит он, а в глазах напротив гаснет отражающийся цвет глубины. — Я влюблен в тебя. Правила, которые они воспринимали как запреты, в действительности не являлись таковыми. Им не приходилось притворяться или заставлять себя. Все происходило само собой, куда естественнее, чем думалось раньше. Как только они оказывались за пределами спальни, никаких секретов не существовало. Теплое дыхание превращалось в холодную отдышку, а трепетные касания переходили в дружеские похлопывания. Квак поднимается. Стоит по центру, ощущая непривычные спазмы в районе груди. — Это все ведь было несерьезно. — небрежно бросает Сынмин, отводя в сторону взгляд, полный теней. Что-то резко начинает придавливать к полу. Джисок не может определить, какие эмоции сжирают нервы: гнев и злость или грусть и обида. По коленям словно бьют битой, и ему хочется сломать их окончательно, чтобы заглушить въевшийся голос собственным криком. Мягкие губы немного растягиваются, рисуя понимающую улыбку, хотя Джисок понять ничего не может. — Да, точно, — соглашается, разворачиваясь спиной. — Извини, эгоистично с моей стороны. Ровными пальцами поддевает край телефона, и тот загорается ярко, неприятно ослепляя глаза свечением. Сдвигает помятое одеяло. Расправляет края подушки, неопрятно сбившихся в кучу, и делает шаг к порогу. — Куда ты? Воздух тяжелый, вздохнуть его с первого раза не получается. Джисок делает несколько пробных, пока во рту не пересыхает. Куда он может уйти, когда на часах одиннадцать вечера, за окном моросит холодный дождь, а на первом этаже репетируют парни? Разве что закрыться в туалете или ванной. Но это провальный вариант. Кому-нибудь непременно захочется посидеть среди груды полотенец на громкой стиральной машинке. — В кабинет, нужно дописать лирику, — почти смешно. До того, как боль подбирается к горлу. Появится возможность сгрызть себя полностью. Пожалеть о проявленной смелости, которую собирал долгие месяцы. Открыть заметки и внести еще один пункт в список «не повторять». — Почему сразу сбегаешь? — спрашивает Сынмин, пока массирует предплечья. Заметно подбирается, хмуря брови. Джисок держит срывающиеся обвинения, так проворно скользящие между зубов. Ему бы не пришлось, если бы Сынмин изначально сказал, что между ними это все — несерьезно: флирт без контекста и встречи ранним утром в служебной машине стоило стереть из памяти. Если бы сейчас, когда он желает убраться от сюда поскорее, не смотрел так, будто Джисок единственный, кто проиграл. — Не думай о том, что я сказал. Сынмин не заслуживает злости и обид. Джисок никогда не спрашивал. Не задумываясь, отдавал и принимал. Их встречи тянулись на безмолвном игнорировании и избегании вопросов, которые сейчас пугающим потоком валились изо рта. — Нам просто следует быть осторожнее друг с другом. — замкнутый круг, из которого им пора выбираться. Джисок вздрагивает от пульсирующей боли в пальце. Резинка отскочила, разрываясь на две части, концы которых распушились в тонкие ниточки. Сглатывает разбитые надежды, когда смотрит на руки Сынмина, окольцовывающие чужую шею с серебряными цепями. Съезжает глубже в сидении, заминая ткань футболки кривыми складками. Лишает себя возможности наткнуться взглядом в зеркале на то, чего боится больше всего. Видеть и представлять — абсолютно разное. Не пересекающее пути друг друга. То, что вбивает ржавые гвозди в тонкую плоть и оставляет дыры без пластырей. У него такие по всему телу. — Джисок. — парень резко оборачивается, когда чувствует неожиданное прикосновение теплой ладони. Джуен выглядит смущенным. — Нужно выходить. Мы приехали. Смазано осматривает место, где еще минуту назад сидел Сынмин. Но его силуэт растекается за стеклом, а чужие ладони вновь подталкивают. Джисок торопливо цепляется за ручку двери, забывая праздничный колпак на панели автомобиля. Серые диски прощаются блеском, когда красные фары пропадают среди темноты. Густой и одинокой. Он не может сдвинуться с места. Твердые голоса оживают, превращаясь в смешение звуков. Потому что осторожность стала избеганием и открытой неприязнью. Такое же открытое и восприимчивое сердце Джисока впитывает, не пропуская обратно. Давит, сцепляя со всех сторон упругими прутьями. Это глупо и до уродливого наивно, но Джисок первые дни надеялся, что тот разговор ему приснился. Что его нагнал самый жуткий и противный кошмар, мучая ветхими веревками. Что Сынмин вовсе не говорил, словно воспринимал их близкое общение посредственно. Ласковая улыбка и горящие глаза вернули его в реальность. Туда, где он стоит один у дороги, все еще смотря вслед далеким огням, пока за спиной тускнеет улица и затихают разговоры. Там, где он всегда будет тем, кем стоит пренебрегать и обходить стороной.