Его дыхание леса

Сайно не смог бы сосчитать, сколько раз он сбегал из молчаливой, сухой и жестокой пустыни в этот прохладный лес. Ответ все равно один — бесчисленное множество. Ночная влажность, тихие звуки проснувшейся живности и мерное течение ручья действуют на него успокаивающе после трудного рабочего дня, а уши Тигнари, время от времени вздрагивающие, занимают все его расплывшиеся мысли. Сидя на крыше ветхой хижины, Сайно плавно откидывает голову вверх и делает расслабленные круговые движения затекшими плечами. Копье, хотя бы на эту ночь, зарыто где-то далеко в песках, и генерал махаматра без него вовсе не чувствует себя беззащитным — а наоборот, как никогда свободным. Пока он здесь, в этой бескрайней тропической чаще, больше не существует никаких преступлений, безумных ученых, палящего солнца, сражений, судов, справедливости и долга. Только светящиеся во тьме цветы, звезды, запах зелени и уши Тигнари, устало заполняющего журнал патрулирования. Его дом изнутри похож на маленький дендрарий — по углам стоят горшки с разноцветными чувствительными растениями, на стене висят образцы бабочек, а на чистых полках аккуратно разложены книги и склянки с противоядиями. Сам Тигнари тоже напоминает ботанический сад со своими травянистыми прядями волос, веревочными поясами, засушенными цветами, которые аккуратно воткнуты в многослойную одежду, и меховым хвостом. Лесной страж, склонившись над дубовым столом, увлечен работой и, кажется, совсем не замечает Сайно, который безмолвно наблюдает за ним сверху. — Поздно… — как бы про себя досадует Тигнари, продолжая каллиграфическим почерком записывать что-то в журнал. От неожиданного звука размякший Сайно чуть не валится с крыши, однако ловко и бесшумно выравнивает положение тела, не допустив катастрофы, и недовольно сощуривается. Это же была неозвученная игра в молчанку, разве не так? Идут неторопливые ночные минуты. Неясный свет теплится в старой лампе и листьями ложится на бледное лицо Тигнари, Сайно в это время пытается уловить поток его дыхания в слабом лесном ветре. Даже отсюда чувствуется, как по-утреннему свежо, чисто и по-ночному таинственно от дозорного пахнет. Когда чужая рука, обтянутая перчаткой, неторопливо вертит перо и ставит решительную точку в конце предложения, Сайно мысленно чешет Тигнари за ушком. Молодец, мол. В шутку, конечно же. С каких-то пор совершать долгое, пыльное и изматывающее путешествие из пустыни, незамеченным проскальзывать в лес Авидья мимо дозорных и диких крокодилов, подобно тени, и наблюдать за работающим допоздна Тигнари стало рутиной махаматры. Раньше он появлялся в окрестностях крайне редко, только чтобы навестить болеющую Коллеи, но теперь Сайно в привычной позе лотоса восседает здесь не только ради нее. И с каких пор, и зачем, и почему его так тянет к этому непримечательному месту — он не смог бы себе ответить. Даже сам факт того, что Сайно, великий и ужасный воин пустыни, без какой-либо логики или веской причины прячется от людей и исподтишка глазеет на старого-доброго друга влажными тропическими ночами, звучит абсурдно. Генерал махаматра не уверен, не логичен, не спокоен и растерян. Это неправильно. Встряхнув головой, чтобы отогнать неразрешенные мысли, Сайно морщится и протирает стертые в кровь ступни. Затем сознательно переключает внимание на Тигнари, сложившего руки и о чем-то глубоко задумавшегося. Махаматра уже в который раз пытается придумать безобидную шутку про глаза лесного стража, внимательно разглядывая их сквозь дыру в крыше. Ведь они двухцветные, как подземные камешки, как пустынные ящерицы, как земля и мокрые после дождя деревья, как… — Еще не устал там сидеть? — вдруг шепотом прерывает размышления Тигнари, вновь вздрагивая ушами. Его сосредоточенный взгляд по-прежнему обращен в бумаги, а выражение лица неизменно спокойно — он давно знал о присутствии незваного гостя. Еще тогда, когда босые ноги махаматры в первый раз коснулись травы этого леса. — Сайно. Зачем ты здесь? На бессмысленные вопросы вполголоса никто не отвечает сразу. Сайно медленно прикрывает глаза, не торопясь выходить из укрытия, и пытается дать названия своим разноликим ощущениям. Приятно, что назвали по имени нестрого, теплым низким тембром, и неприятно, что наконец заметили. Теперь ночные посещения придется прекратить из банальных соображений приличия. И Сайно не то чтобы удивлен тем, что его раскрыли — он знал о том, что знал Тигнари, и просто надеялся на перманентное равнодушие друга. Железная невозмутимость лесного стража давно начала интересовать махаматру. Как бы часто их не сталкивали работа, лекции и обстоятельства, как бы вкусно они не обедали в таверне Сумеру, как бы крепко их не связывали воспоминания о студенчестве и безусловная, почти родительская любовь к Коллеи — Тигнари оставался закрытым и отчужденным. Он не выказывал никакого желания сблизиться, рассказать о себе чуть больше, чем позволял святой свод правил лесного дозора, и рассуждать о чем-то интимнее ядовитых грибов. Вместо этого Тигнари из года в год оставался таким же сухим и флегматичным, как и в первый день их знакомства в Академии, когда он молчаливо и сдержанно поприветствовал всех коротким кивком головы. И Сайно просто любопытно, в чем причина такого упрямого поведения. А этот собственный преувеличенный интерес к абсолютно неважным для общественного блага предметам раздражает так, что руки, привыкшие убивать, сами тянутся к зарытому в песке копью. Ведь он, глупец, открывался. Открывался и доверял — не боялся несмешно шутить, проигрывать партию за партией в любимую игру, уже успев расхвалить свою лучшую колоду и похвастаться лимитированными карточками. Сайно невзначай снимал при нем старинный головной убор и золотые украшения, придавая этому огромное значение, на что Тигнари по обыкновению не обращал внимания, позволял себе сутулиться и говорить с ним свободно, заботясь и волнуясь, в общем, без зазрения совести показывал все свои слабости, которых не должно даже в теории существовать у махаматры… Зачем же? — Я просто пришел посмотреть на Коллеи. Однако сегодня что-то иначе. Тигнари тяжело вздыхает, делая очередную пометку в толстом журнале, захлопывает его и неожиданно смотрит наверх. Впервые за все это время. Их оценивающие взгляды пересекаются, и ни один из них не слаб достаточно, чтобы смущенно отвести глаза в сторону. Засаленные, спутанные после долгого пешего путешествия волосы Сайно падают ниже плеч и свисают чуть ниже дыры в крыше, так, что Тигнари смог бы до них дотянуться. Потолок в хижине очень низок. — Что ж, смотри, — тихо хмыкает лесной страж, чему-то принюхиваясь и прислушиваясь. — Коллеи здесь. Спит в дальнем углу. Одна побоялась ложится, кошмары замучили, вот я и приютил на время. Говори тише, а то разбудишь ребенка. В ответ Сайно лишь бросает прощальный взгляд на звездное небо и легко спрыгивает на дощатый пол, не потревожив ни одну скрипучую половицу. Освещает крохотную комнату холодным, кроваво-красным заревом глаз и встает напротив неподвижной Коллеи. Истощенная девочка морщится сквозь сон и дышит еле-еле, сжимая тонкое одеяло в своих слабых ладонях. Иногда с искусанных губ срываются болезненные выдохи и обрывки заученных молитв Дендро Архонту. При взгляде на ее мучения внутри, на сердце и на побледневшем лице Сайно отражается настоящее страдание. — Если мог бы, забрал бы всю ее боль себе, — из-за спины доносится чуть дрогнувший голос. Тигнари не из тех, кто говорит подобные чувственные вещи, тем более своему надоедливому другу, поэтому Сайно недоверчиво, в удивлении оборачивается. Он напряженно рассматривает знакомый сгорбившийся силуэт, плавная тень которого тянется по полу к самому выходу, в попытке понять, не подменили ли этой ночью лесного стража. Наклон головы, привычка слегка приобнимать хвост, когда рядом нет чужаков, мудрый взгляд, серьезность в складке губ и мелкая дрожь ушей, свойственная только в позднее время. Сомнений нет. Это его Тигнари. — И мы бы разделили эту боль поровну, — убедившись, что собеседник в первый раз решил обнажить при нем слабость, Сайно смелеет и без промедлений отвечает тем же. Ночной ветер невидимой ладонью манит их наружу, где жизнь леса очаровывает и примиряет. Домики, разбросанные по веткам огромного дерева, смахивают на деревянных спящих птиц, свет в каждом из них давно погашен. Махаматра снимает головной убор и вдыхает запах травы полной грудью, не стесняясь своего забавного поведения, стараясь на весь грядущий день запастись свежестью листвы. Собирается ли он сказать о том, насколько красиво это место — уже совершенно неважно, ведь Тигнари предупреждает эту фразу и угрожающе мотает головой. Грань сентиментальности была определена. Однако исподтишка любоваться оперившимся о косые перила стражем, который сливается с лесом в одно целое, знает о нем больше, чем каждый из ныне живущих, дышит со старыми кустарниками в одном ритме и расплывается в теплой улыбке только глядя на чистый зеленый цвет — любоваться этим никто еще не запретил. И сами вековые деревья будто одобряют это многословное молчание. — Мне слабо верится в твою отговорку, — все же произносит Тигнари, когда начинает светать. Спать совсем не хочется, тело вместо бодрости наполняет наслажденное утомление. — Ты сидел у меня на крыше сто тридцать шесть раз, считая с прошлого года. Ровно сто тридцать шесть. И каждый раз ради Коллеи? Что-то произошло за сегодняшнюю ночь. Что-то очень-очень важное, ведь в треснутом голосе лесного стража зарождается первый намек на нежность, и Сайно точно знает, что в следующий раз решится. Решится пошутить про его двухцветные глаза. Сто тридцать шесть. Это, однозначно, много. И Сайно приходил именно столько раз, а Тигнари незаметно считал его визиты, чтобы когда-нибудь, в особенно звездный, влажный предрассветный час сказать ему об этом. Наверное, так оно и было. — Теперь это не имеет значения. Маловероятно, что ты разрешишь мне бывать здесь, — немного грубо бормочет махаматра, еще не отыскав тон, в котором после всего произошедшего можно говорить с ним. Сайно даже начинает тянуть обратно в пустыню, чтобы там в одиночестве обдумать все возникшие странности. Но утренний ветер ласково шелестит, ночное свечение цветов постепенно утихает, а Тигнари смеется. Искренне и тихо. Затем невзначай проводит легкими пальцами по открытому плечу друга, загорелая кожа того вмиг покрывается мурашками. — Не думай обо мне так плохо. Я все понимаю. Приходи, лес будет рад, — осторожно встряхивая хвостом, который успел собрать на мех росу, слабо улыбается страж. — Только не сиди больше не крыше, как дикарь. Она ветхая, провалится. — Принято, — слишком резко и неловко отвечает Сайно, но его мягко перебивают на полуслове. — Можешь заходить внутрь. И помни. Когда ты где-то там, далеко в пустыне, только задумываешь проскользнуть сюда тайком.. — загадочно улыбается он, — ..я уже об этом знаю. Сайно уходит с рассветом. Он все еще не уверен, не логичен, не спокоен и растерян. Но это уже не кажется ему неправильным.