Прости меня

      — Он все это время хранил его душу?        Стоящий поодаль заклинатель не осмелился что-то говорить, или же считал, что его слов и не нужно говорящему. Мешочек с осколками души, великого и праведного, всеми печально известного, бродячего заклинателя, что вновь легко подлетел вверх и опустился на раскрытую ладонь.       — Как ты думаешь, — заклинатель в темных одеждах осматривал труп преступника, что теперь уж точно не мог его упрекнуть за такие забавы с чужой разрушенной душой. — Зачем ему это?       На этот вопрос никто из них не услышит ответ, — все участники истории теперь мертвы, а от преступника, прогнившего до глубины души, не услышишь правды. Оставалось только оставить мешочек Цянькунь и оружие Шунхуа последнему, кто хоть и мертв, но был готов искупить свои грехи, и уйти навсегда, абсолютно позабыв о том, что когда-то существовала такая печальная история известных людей.

Но что, если история только начинается?

***

      Очередной вечер в полном одиночестве, торговых улочек со сладостями и неизвестностью.        Проходя очередной ларек, высматривая в разноцветных сладостях столь любимые сливочные ириски, скалясь на каждого торговца, но уже, кажется, по привычке, а не с целью навредить, тяжело вздыхает и останавливается на середине узкой улочки.

Его конфет нет.

       Они потерялись в груде разноцветных оберток, разноплановых ценников и торговцев, что видимо, решили больше не продавать их. Покупать в магазине, в любом, уже не имело никакого смысла, — всегда залежавшиеся и пыльные от времени, но и это не главная причина, искать их именно там.        В ночных торговых улочках была своя прелесть: прогуливающиеся взрослые вместе с детьми, что вновь выпрашивали немного конфет, улыбчивые продавцы, что с радостью исполнят любую прихоть и некая ностальгия по прежним временам.

Его нет.

      Работа, что казалась не такой уж скучной, теперь искренне приносила удовольствие: разбираться с бумагами, — личная терапия; устало посматривать на нерадивых подчинённых, что вновь решили взять отпуск по глупой причине или совершить ошибку в отчетах, — обыденность; начальство, что уже давно смирилась с его буйным характером, который остался, так, по привычке, — напоминание.       Со временем, когда понимаешь, что впереди целая вечность, начинаешь успокаиваться и ценить минуты тишины, даже поражаться своему прошлому, в котором вечно что-то кому-то пытался доказать.

Он поздно понял, что ему это не нужно.

      Истекая кровью на промозглой земле несколько столетий назад, замечая, как в руках заклинателя, а ныне обычной сказки, покоится остатки самого дорого, что ловко подбрасываются и заставляют делать сердце, которого казалось бы нет, кульбиты, медленно закрывал глаза и искренне не понимал.

Чем смерть лучше жизни? Как можно променять бушующую красками, хоть и алого, жизнь на смиренную смерть?

       Оглядываясь в прошлое, понимая, что в силу своего опыта и безнаказанной вседозволенности, — ему этого было не понять. Он мечтал поставить на колени весь мир, что так жестоко обращался с маленьким мальчиком, пытался защитить последнюю частичку души, что до сих пор была человечна, но не уберег её и запятнал в крови. Заставил поверить его, что по-другому нельзя, искупался в крови и чужих слезах, заглушил рвущиеся чувства чужими воплями и мольбами, а после закрыл глаза белой повязкой.

В память о нем.

       Десяток лет бродил с закрытыми глазами, пытался представить, что он рядом, но после снимал её и открывал очи, оглядывая уже давно бездушный к его мольбам мир. Серость казалась отвратительной, а заполняя себя красками алого, было даже неким утешением для потерявшегося.

Он был его утешением.

       На колени, удивительно, поставил не он, а его, а после с нежным, почти злорадствующим, голосом рассказали о его наказании, которое он будет нести вечно. Миру, создателю или богу, будет плевать, если в один прекрасный момент он проснется и поймет свои ошибки, если он найдет утешение в одной из вечностей, научится по-настоящему ценить жизнь существ.

Виноват во всем только он.

      Он помнит слова этого мира, что были адресованы прошлому ему, тому, кто отчаялся, каждую букву мог написать по памяти с закрытыми глазами, а после смирено улыбаться и ждать очередной смерти, перед этим наглотавшись соленой воды и боли, что принесет очередная встреча с ним.

"Ты будешь жить вечно. Твоя душа будет блуждать по этому миру и всегда встречаться с той, которую ты ценишь, единственную, но никогда на тебя не будут смотреть."

       Не понимая в чем тут наказания, умирая в первый раз, думая о том, что судьба была не такой стервой, раз дала им шанс на встречу, убедился в обратном. В той жизни он оказался сыном изменника, а он, – его палачом, что как и все, не поверили в его безучастность. Темные глаза, те, которые он мог только вспоминать, смотрели на него с холодным безразличием, а губы, те, что когда-то нежно растягивались в улыбке от его шуток, скривились в усмешке.

Он повесил его и долго, с мерзкой улыбкой, наблюдал за страданиями.

       Но не спустя три новых жизни, тем более не десять, он так и не поверил в это: «так просто не бывает…», — кричала распалённая душа, что вновь получила безучастный конец; « это больше не он.», — подсказывали мысли, что всегда были отодвинуты на задний план, пока в голове крутился белоснежный лик небожителя, что вновь предстоял перед ним в разных образах своего наказания.

Он скучает.

      Это место некогда было тем самым рынком в городе И, но теперь же на его месте, вот уже которое столетие, маленький городок близкий к новой столице, которую обозвали Пекином. Здесь он встречал свою весну и осень, стараясь заметить знакомую макушку, что должна появиться, — он будет здесь, — сжимает плотно губы, вновь ошибаясь в прохожем, просит прощения и кидает напоследок «Обознался» и бежит оттуда.

Его не вспомнят, если он подойдет.

      В какой-то момент, понимая, что сегодня его постигла неудача в поисках конфет, с печальной усмешкой подходит к первому попавшемуся и бросает взгляд на серую обертку дешевых конфет с подобием тех, которых больше не существует, а после с силой хватается за витрину и вновь начинает глотать соленую жидкость, что теперь была не редкостью.       — Господин, с вами все в порядке? — тихие слова, что раздались из-за прилавка и после, он замечает маленькую девочку, что так похожа на неё. — Давайте я вызову вам скорую, но только отойдите от прилавка, все конфеты испортите.       — Прости.       На него смотрят странно, пристально, будто не понимая его слез и таких извинений, а после закатывают глаза и продолжает стоять рядом, при этом скрестив руки на груди.       — Не нужно извиняться, — на мгновение расцвела вежливая улыбка, а ему, будто вновь перекрыли кислород, только и нужно было, но, быстро понимает, — это не оно. — Раз вы сожалеете, то купите у нас конфеты, и побольше. И не нойте, сколько вам лет? Вы что, маленький?        Не понимая, как оказался перед ней на коленях, резко встает и пытается успокоиться, спрятать то, что случайно вырвалось вновь, а после, как и достойный покупатель, набирает кислых мармеладок и парочку леденцов на палочке с мятным вкусом, дает больше положенного и сбегает, стараясь не слышать крики о сдаче.

Деньгами не откупиться, но он пытается до сих пор.

       Все герои той пьесы, так неудачливо поставленной, повторяются в каждой жизни: берут разные роли, но умирают, будто вновь от его рук, точно по времени. Богиня, что больше не подает свой голос, даже громкий смех, что чудится до сих пор, решила наказать его и этим: отрубает ему мизинец на левой руке, лишает семьи и заставляет скитаться по улице, пока он сам не найдет себе места, а после находит семейство Чан, что каким-то образом умирает или же становится ничем. Всегда оказывается рядом с ним человек в черном, что так неблагодарно бросает небожителя на несколько лет и возвращается, а слепышка умирала на его глазах, нередко, даже если это не так, в его смерти обвиняли его.        Слепышку, нет, А-Цин, он успел полюбить еще в первой жизни, правда понял это поздно, теперь же, считал своим долгом появиться в её жизни и облегчить её немного: отдать деньги на лечения больной бабушки, купить парочку конфет или же прооперировать на операционном столе с аппендицитом, — он должен был.       Проходя толпу, совершенно не обращая внимания на тихие ругательства тех, кого он ненароком задевает, лишь прижимает бумажный пакет со сладостями внутри и вновь пытается сбежать отсюда. Заворачивает за угол, замечает, что становится тише и неспешно идет к автобусной остановке.        На улице тепло, кажется, снова наступила весна, он не считает, лишь изредка вспоминает об этом, распахивает пальто и осторожно касается пальцами воротника водолазки, что будто бы начал его душить, как и слезы несколько десятков минут назад.       Усаживаясь на скамейке, не обращая внимания на прохожих, открывает пакет и берет в руку засахаренную зеленую мармеладку, а после тут же отправляет в рот. Людей становилось все меньше, они сменялись быстрее, чем съедалась маленькие сладости, а подъезжающие автобусы, казались слишком душными. Одежда давила сильнее, хотя казалось, что так не должно было быть, а внутри разгорался пожар, что медленно растекался по всему телу пока не доходил до головы и не отдавался острой болью. В глазах медленно начало мутить, а мешочек, что почти опустел, падает из рук, тем самым привлекая кого-то со стороны. Хватаясь за горло, замечая характерный шум приближающегося автобуса и посмотрев на время, пытаясь сконцентрироваться на точном времени, делает пару шагов и путается в своих ногах, а после, будто в замедленно съемке, падает на холодный бетон.       Становится слишком холодно, а рядом снующие люди, что яркими пятнами заставляют зажмурить глаза, пытаются его привести сознания, сбоку кто-то говорил о скорой. На вечернем небе, как и полагается освещённым городам, не было видно ни звездочки, а полумесяц только решился занять свое место.

Как красиво…

***

      Яркий свет ударил в глаза, а пальцы, что будто бы пытались вырвать глазные яблоки, разлепляли веки. Тихие голоса на фоне становились еще громче, отдаваясь звоном в ушах, но хуже становилось, когда наконец-то боль пронзило ослабшее тело, а во рту так и осталась сладость и что-то горькое, противное, давно знакомое.       — Сюэ Чэнмэй, 27 лет, — кто-то сбоку тихо говорил общие данные о нем, то, что не особо кому-то интересно. Рука дергается. — … отрыв тромба, при операции осложнений не было.        Осторожно приоткрыв глаза, замечая руки в белых перчатках, а после незнакомое насупившиеся лицо, вновь прикрыл глаза и постарался настроиться на дыхании, что казалось начало его подводить все сильнее. Голоса теперь не казались такими раздражительными, а принятие того что с ним произошло, было слишком быстрым.        — На раздражители реагирует, но следует провести дополнительные обследования. На КТ и МРТ свозите его, а результаты мне на стол, — ответа не слышно, видимо, помощник лишь кивнул, не решаясь тревожить пациента, который в свою очередь пытался рассмотреть не только белые халаты. — Ординатор Сун, вы свободны. Господином Сюэ займется ординатор Сяо.

Слуховые галлюцинации?

      В палате было трое, если судить по белым пятнам, но, если немного приподняться и повернуть голову в другую сторону, то можно заметить несколько палатных соседей, но он не стремился к этому.       Еще одна попытка что-то увидеть в не размытом виде обращается крахом, а рука, что некогда лежала спокойно поверх одеяла на груди, медленно поднялась и оказалась в примерно том месте, где стояла говорящая фигура. Стоило другим заметить это, как поднялась паника, а кто-то, совсем рядом резко коснулся его руки, вновь положил на кровать, при этом закрывая какой-то тряпкой руку.        — Господин Сюэ, прекратите упрямиться, — сбоку послышался грубый голос, тот, что он пытался забыть до сих пор, но судя посему, ему никогда не удастся этого. Может снова отрезать язык? — Отпустите руку, вы делаете себе хуже.       Не понимая о чем он, осторожно опускает взгляд вниз и замечает стекающую алую жидкость по руке, а также тряпку, что так бережно прижимают к его тыльной стороне ладони. Он больше не пытается что-то сделать, лишь безразлично смотрит на жидкость и за тем, как чужие длинные пальцы спешно меняют тряпки, стараются заменить иглы и вновь, как того и требовалась, по венам пошла горячительная жидкость.        — Какой…буйный, — тот же голос, видимо врача, что стоял и наблюдал за всей ситуацией, но судя по тому, что тот сразу же кинулся проверять его рефлексы и показывать пальцы над головой, был обеспокоен таким. — Видимо от наркоза еще не отошли, но вот с той тонной обезболивающего, как можно двигаться? Ладно, пойдёмте дальше.        Удаляющиеся шаги были слишком громкими, но в момент показалось, что одна из фигур в белом ненадолго остановилась рядом, но после негромкого отклика, поспешила уйти. Через несколько минут к нему подошла медсестра, что проверив показатели, решила немного успокоить буйного пациента и дать ему поспать.

Вряд ли получится…

***

      Прошла неделя с тех пор, как его поселили в больницу и заставляли есть пресную еду по расписанию. Он не был привередливым, хотя, сладкого очень хотелось, но прекрасно понимал о важности диеты в лечении, а потому пытался не упрямится и не доставлять проблем медсестрам, что со многими, даже со взрослыми мужчинами, нянчились как с маленькими.        — Как ты только это дерьмо ешь, Сюэ?        Очередной обед, а его, один из соседей по палате уже отодвигал тарелку, и вновь хотел было сбросить все в утку или под горшок с цветком, но его ловит санитарка и еще минут десять кричит о «грязи» и «вызове врача».        — Заткнись и ешь, идиот, — не спрашивая его имени, давно уже привыкнув обращаться с «болванами» таким образом, гневно посмотрел в его сторону. — Тебе удалили половину желудка, соединили пищевод с кишкой, думаешь, ты еще сможешь в своей жизни пожрать что-то тяжелое? Раньше нужно было думать, умник, теперь до окончания лет питайся как птичка, если сдохнуть не хочешь.        Вопросы всегда отлегали с таким тоном, и сосед, под сочувствующий взгляд медсестры, все же давился своей жидкой кашей и проклинал свою суть. Сюэ, как бы не пытались говорить о том, что нельзя быть таким грубым и так сильно давить, лишь фыркал и спешил заняться своими делами: читал, что-то писал в дневнике или занимался подкидыванием мячика вверх. Он до сих пор, как бы не скучал и не пытался отпроситься у того врача, чье имя он не запомнит, не мог вернуться к работе, даже дистанционной, так что приходилось коротать свои дни за такими делами.       — Ты куда встал, придурок? Колостома выпадет и помрешь.        К исходу недели кого-то успели перевести, но этот случай оставили рядом с ним, потому что «Он вас слушает, господин Сюэ» и от этого не было покоя. Соседу, видите ли как, нужно было походить по палате, и плевать что калоприемник полный и никто не хочет нюхать его переваренную травку, которой его поят как козла.       — Вы снова угрожаете людям, господин Сюэ?       Мяч останавливается в руках, больше точно не взлетая вверх, а все внимание обращено на недавно появившегося, что теперь как тень прошлого, заглядывает к ним два раза на дню, спрашивая о состоянии и с улыбкой наблюдая за их перепалкой.        — Доктор Сяо, прошу вас, поговорите с ним, — сосед взмолился увидев свое спасение, которое имеет специфический успокаивающий эффект на ворчливого соседа, что вновь просто наблюдал за каждым его движением. — Мне осталось в этой палате немного, а после, меня переведут в другую больницу, поближе к дому, а он все о смерти говорит, как о чем-то обыденном. Мне страшно с ним находится в одной палате!        Сюэ Ян, как бы ни хотел встать и припечатать, хотя бы сказать больше пары ласковых, лишь закатывает глаза и переворачивается на бок, при этом читая очень интересную книгу, кажется, об исторических легендах, где фокусируется несколько знакомых ему людей.

Удивительно, про тех двоих написали исторический роман.

       — Снова зачитываешься этими сказками? — сосед, кажется совсем неугомонным, а стоило ему напомнить об этих «сказках», как внутри медленно все холодеет. — Ладно тебе, я в детстве их тоже любил, даже в огромную любовь Первого Нефрита к Главе Лотоса верил, как его…        Забавляясь такими познаниями, вспоминая свои последние года при первой жизни и горячие слухи об этих двух, лишь тяжело выдохнул и прикрыл глаза. Книга, кажется, стала уже не такой интересной, как и чужие действия.        — Саньду Шеншоу.       — Вот, именно к нему, — исправления казались неплохими, а стоило чужим щекам стать красными, кажется от введения нового лекарства под надзором ординатора, как тут же ойкнул и продолжил. — Но не это мне нравилось. Есть легенда о прекрасном заклинателе, что был будто « яркая луна и ласковый ветерок», что пожертвовал своими глазами собрату и отправился искать свое счастье, но встретил смерть от рук заклятого врага, что своим обманом заставил убивать людей и даже друга. Каков же псих этот, Сюэ Ян.       Сосед громко ойкает, когда в него что-то летит, кажется, это была та самая книга, которую вовремя умудрился поймать ординатор спиной, а когда повернулся к нему, чтобы успокоить и предотвратить еще один погром, смотрел на полностью разозленного пациента, что был готов идти войной на соседа, но игла от капельницы хорошо сдерживала.        — Успокойтесь, господин Сюэ, это просто легенда, она не имеет ничего общего с реальностью.       Книга вновь на тумбочке, а серые глаза провожают чужие руки, что легко касались кожаного переплета, после возвращались к его показателям, что были уже стабильны. Тяжело вздыхая, осматривая доверенного пациента, что, кажется, лишь глубже погрузился в свои мысли, заставлял стоять рядом и пытаться задать вопрос, что каждый раз застревал в глотке.       Сяо Синченю вправду интересно: откуда у обычного пациента в 27 лет такие познания в хирургии, ведь направленность его была больше экономическая? Почему он говорит так, будто бы прожил не почти три десятка лет, а как минимум сотню, что и жизнь для него становится бессмысленной, тем более его? Из-за чего, каждый раз, когда приходит он, опускает взгляд и замолкает, заставляя вытаскивать из себя все по слогам?        — Вас что-то беспокоит?        Синчень задает этот вопрос через несколько дней, когда в палате остается только он, а в серых глазах пропадает последний огонек. Он не читает, даже не подкидывает мячик в воздух, лишь смотрит в потолок и видимо чего-то ждет, а стоило сказать о дополнительной операции, где он будет ассистентом хирурга, лишь усмехнулся и прикрыл глаза.        — Завтра все закончится.       Наблюдая за тем, как его трогает спокойная улыбка, будто смирившиеся, тут же пододвигает стул и садится рядом, так, чтобы быть в его поле зрения, но тот все также смотрит в окно. Пытается найти ответы за окном, где вновь темно, а барабанящие капли дождя по крыше, создавали умиротворяющую приятную обстановку.       — Не сильно печальтесь, если этот случай будет летальным.        Он на практике уже второй год, скоро получит здесь полноценную работу, потому видел множество историй чужих судеб. Одни заканчивались хорошо: к ним приходили близкие, помогали вставать с кровати и они уходили с улыбками на лице, даже если оставалось совсем немного, у кого-то намного хуже и они просто привыкали к этому. Сяо Сичень привык к таким людям, даже к безнадежно больным и одиноким, но еще никогда не встречался с похожими на него.        Новый поступивший пациент, на кого только успел мельком посмотреть, когда его привезли в неотложку, был слишком спокоен после операции, лишь протянул руку к нему, когда его назначали лечащим врачом. Он удивительно много знал, а по глазам было видно, что это не просто из книги, а жизненного опыта, — его слова всегда пропитаны странной мудростью, что сквозит вскользь между сарказмом и неким безумством.

Он казался знакомым.

       — Хирург, что будет вас оперировать, не берется за летальные случаи, а я не такой безнадежный, как кажусь. — очередная улыбка адресованную брюнету, что лишь тяжело выдохнул и прикрыл глаза,заставило напрячься, а в голову закралась интересная мысль. — Вы сегодня последний, кого мне нужно было проверить, а после домой, но мне хотелось бы остаться на подольше и спросить у вас. В чем причина вашей неуверенности удачливой операции?       Сюэ Ян, оглядывая его чистые ореховые глаза, что прочно засядут в памяти, лишь усмехнется и прикроет глаза, дожидаясь, пока скрипнет стул и шаги не стихнут, но стоило произойти первому, как он тут же резко садится и хватается за запястье. В это раз игл не было, так что это лишь заставило остаться на месте, а не бежать за тряпками.        — Вы верите в прошлую жизнь?        Оглядывая родные глаза, надеясь на то, что ему не поверят, но выслушают, лишь улыбнулся, когда ему мотнули головой, но остались на месте. Ему никогда не поверят, ни в одно из его слов, а ему не дано вспомнить, так что можно было, еще в одной из жизней… все рассказать?        — Я помню каждую из них. В них каждый раз повторялся один и тот же сюжет, где мне было суждено оставаться одному и принимать смерть от рук… — отпуская руку, понимая, что он не имеет говорить его имя своим грязным ртом в таком контексте, лишь печально усмехнулся. — Мое проклятие, — видеть и помнить все. Медленно меняться и принимать эту реальность, пытаться искупить свои грехи в одной из них и вновь забрать чью-то жизнь в другой, заставляя снова вспоминать.       Сминая руками легкое одеяло, которым хотелось укрыться от острого взгляда ореховых омутов, лишь отворачивается и вновь заглядывает в окно. В последнюю ночь перед завершением цикла этой жизни и начинанием новой всегда шел дождь, будто пытался смыть после себя остатки грязи от него.        — В первую жизнь мне удалось дожить до 37, но после не мог перешагнуть порога 29, а теперь… Все сокращается. Моей душе осталось мало времени, но мне еще хочется позаботиться о «слепышке» и искупить свои грехи. Я хочу молить о прощении, но меня не услышат.        Цин, как бы не была счастлива в другой жизни, вновь умрет и начнет бродить бесцельным духом, замечая всех и не в силах поговорить, вновь увяжется за ним и будет винить во всем, а он лишь будет искать похожее тело на его первое. Будет молить у богини конечной смерти, но та продолжит молчать и упрямо водить по своим закоулкам « последней веры».        — Как только вы встанете на ноги, то обязательно сможете это сделать. Верьте в это.       Слова того, кто несет в себе погибель, теперь казались забавными, но тихий смех теперь отдавался больной болью в сердце. Это видят, пытаются успокоить, придерживая за руку и поглаживая большим пальцем по запястью, — становится хорошо и спокойно.       — Синчень, ты как тогда, так и сейчас идиот, — не заботясь о том, как на него будут смотреть, лишь опускает голову и пытается ни дать волю безысходности. — Я не из тех идиотов, что резко впали в депрессию и им нужна поддержка, да, ко мне никто не приходил и не придет, но это не тот случай. Даже тот придурок, после гастроэктомии, которому казалось, что он в жизни не просидит на первой диете и умрет, уехал на каталке счастливым.       Хочется вырвать руку и возможно провернуть тот трюк, о котором всегда мечтал, — перерезать себе вены и медленно умирать, не от него, — но вместо этого упрямо ждет его в своей жизни и пытается впитать новый образ. Ощутить его нежные касания было настоящим благословением, а богиня, казалось бы, решила над ним смиловаться.       — Откуда вы так много знаете?        Синчень от него не убегает, не считает безумцем, как когда-то, не смотрит с омерзением и холодом, лишь задает наводящие вопросы, пока ему до сих пор было трудно поднять голову. В глазах начало медленно двоиться, а после пелена, что так давно не показывалась, вновь заволокла, будто говоря о том, что еще немного и все пойдет крахом.       — Лет сорок назад был одним из лучших хирургов в больнице Чонсон, но меня сбила машина, что было дальше, — не знаю, и как-то не хочу.        Он не хочет говорить, что там он был счастлив: видеть чужие улыбки на лицах спасённых им, своих нерадивых ординаторов, что точно стали прекрасными хирургами, засиживаться допоздна, частенько ночуя перед кроватью пациента. Он вырывал их из лап смерти, будто каждый раз показывал создателю, что он победитель и устанавливает правила, а после тяжело хмыкает и снова берётся за тяжелое дело.

Он чувствовал себя нужным.

      Тишина, что воцарилась после его слов, была оглушительной, такой, что в ушах вновь появился звон. Со стула не было каких-то движений, кажется, что его лишь слушали с придыханием и абсолютно не думали о том, что ему стоит вызвать психиатра и проверить голову.        Холодные пальцы касаются лба, заставляя резко поднять голову и пролить соленые реки, что быстро иссыхали, заметить мягкую улыбку и некую нежность во взгляде, поежиться и вновь опуститься на кровать, как и велели руки.        — Кажется, у вас жар, Господин Сюэ, — замечая, как губы пациента кривятся в усмешке, а глаза, что некогда были красными от слез, вновь приняли равнодушный вид, на секунду дольше остановил пальцы на запястье, вновь проверяя пульс. Это успокаивало. — Не переживайте, Вы обязательно еще проживете долгую жизнь и сможете со всем справится. Вы поистине восхитительный человек.

Слова, что были лишь утешением, заставляли биться сердце сильнее и верить. Отвратительно.

— Убирайтесь, доктор Сяо, отсюда.

***

      Тихие постукивания ложечки по стакану, восхитительный запах крепкого растворимого кофе 3 в 1 и классическая музыка на фоне. Об ногу, как и каждое утро, трется черная негодница, подобранная с улицы пару лет назад, что уже не выпускает когти, лишь благодарно мурлычет по ночам и забавно ревнует к посторонним людям, точнее Сун Ланю, что все пытается найти к ней подход, но не может.        Замечая любимицу, благодарно улыбаясь и присаживаясь на корточки, поглаживая по макушке, замечая, что та, как и обычно, слишком пристально смотрит и тянется к ласкам хозяина, вдруг широко открывает глаза и с секунду замечает некие сходства с «интересным случаем» в его медицинской практике.       — Дайю, хорошая моя, — замечая, как темные ушки поднялись вверх, а сама пушистая любимица была вся во внимании, не смог сдержать улыбку. — Мне снова, как в детстве, сняться непонятные картины. Давно увядшие цветы, прекрасные девы в ярких одеждах, Сун Лань, что каждый раз шел бок о бок со мной, но после пропадал из виду, будто покидал. Но не это меня смущает… До темноты был один человек в странных одеждах: темные, как воронье крыло, волосы развиваются по ветру, серые глаза, в которых всегда ярость и безумство, вперемешку с некой безысходностью и нехватка на левой руке пальцев, мизинца. Он страшит меня, по сей день, но даже так, меня невыносимо к нему тянет в этих снах.        Он уже полгода просыпается в холодном поту, вспоминает, как лично перерезал себе горло и полного отчаянье крик, чьи-то руки, давно известные, что держат и прижимаю к себе прося вернуться. Тихие слова любви, что шептал этот же человек через время окоченевшему телу и теплые пальцы, которые с некой нежностью и мягкостью вытирали давно засохшую кровь.        Все было, как и всегда, с этими снами можно было жить, но будто в насмешку ему начинали сниться и другие, где присутствовал он, но немного в других ситуациях, а безумный взгляд становился отчаянным и пустым с каждым новым сном. Он лично отнимает у него жизнь каждый раз, хочет заговорить и отпустить руки, но так и не решается воспротивиться чему-то Всевышнему, лишь после опускается на колени и вновь перерезает горло.

В этих снах он отбирает надежду. У себя, него, абсолютно всех.

      Стоило стать снам реальностью, а на носилках увидеть тело своего ночного мучителя, как сердце начинало заливаться кровью, медленно бледнеть и краснеть. Руки дрожат каждый раз, когда вспоминает то количество алой жидкости в районе головы, а пальцы мечтают вновь взять что-то острое, как во снах, чтобы перерезать себе горло.       — Я чувствую, каждый раз, при взгляде на него, как моя жизнь превращается в трагедию.

Он хочет увидеть его коснуться.

      Во снах всегда темно, но даже так, он замечает намного больше: тихий детский женский смех, глупые прозвища, шуточные перепалки, неловкие касания к чужой левой руке и быстрые извинения, детское счастье при запахе сливочной карамели, что теперь нигде не достанешь.

Он пропах ею.

      Проходя первый раз вместе с наставником Шу, что опять супится при каждом взгляде на тяжелобольного пациента, останавливается перед его койкой и смотрит с недоверием: знакомые спокойные черты лица, те же темные волосы и левая рука, с тем же недостатком, как и во снах. Стоило доктору Шу остановиться перед ним, а Ланю зачитать краткие сведения, как захотелось посмотреть незнакомцу в глаза, наклониться чуть ближе и коснуться вечно ледяными пальцами чужого запястья и почувствовать пульс.       Синчень замечает это, винит в случившимся, ведь рука направлялась именно к нему, будто тот пытался ухватиться, как в последний раз. Темные, тяжело открывающиеся глаза смотрели затуманено, но также печально безучастливо. Это повторялась каждую их встречу, — все его красноречие сходило на нет, стоило прийти в палату, — а голова, низко опущенная, всегда скрывала жгучие слезы.       — Верю ли я в прошлые жизни? — любимица уже покоилась на коленях, пока он сам, в своей маленькой кухне, попивая кофе на полу, думал об этом вновь, будто и не было бессонной ночи и мыслей до этого. — Нет, но его словам — да. Но я не слеп, вижу, что он другой, но почему же… Все сложно.        Собираясь на работу, отмечая, что операции назначены во второй половины дня, сам не понял, как ноги повели в противоположную сторону. Перед глазами мутило, а в горле вставал ком, когда хотелось сказать о глупости, но стоило остановиться перед входом в больницу Часон, как руки начали мелко дрожать.        Не понимая зачем, проходя по светлым коридорам первого этажа, где была галерея последних поколений врачей, —«Гордость больницы!»— искал нужный выпуск и дату, а стоило найти серую фотографию и давно родной, наяву и в грезах, фигуру, как тут же замер. Он не сразу понял, как рядом с ним встал мужчина пожилых лет в белом халате, но когда заметил, неловко потоптался на месте. — Чудесный был выпуск, один из самых лучших. Я тоже, один из них, остался здесь. Вас кто-то заинтересовал?        Сичень не понимал, зачем именно слушает этого человека, ведь весь облик, — от каштановых волос с седыми прядями до золотистых сощуренных глаз, — выдавал в нем лисью сущность. Такое ему не нравилось, но теперь хотелось услышать больше, именно о том, кто теперь лежит в палате и убеждает в своей смерти всех, кто когда-либо к нему приходил.        — Сюэ Чэнмей, — со стороны слышится тяжелый вздох, а после видит, как чужие глаза закрываются, будто бы погружаясь в некий транс. — Расскажите о нем, пожалуйста.        Он не спрашивает кто он, не называет своего имени, но кивает в знак согласия на разговор и с нежностью во взгляде смотрит на серое фото. Казалось, что именно на того, о ком и спросили, но это не совсем тот взгляд, что бросают на бывших однокурсников.        — Высокомерный докторишка, что считал себя лучше всех и частенько ввязывался в жаркие споры, где, удивительно, побеждал, — качая головой, сильно хмурясь, проявляя старческие морщины, заставлял себя заслушиваться. — Он был не по годам мудр и опытен, но всегда хранил это для близких людей. Его руки никогда не дрожали при виде трупа, — Сюэ относился к смерти с пренебрежительной смиренностью.       Сичень знал, что такое бывает с людьми, которые видели смерть уже не раз, но чтобы еще и пренебрежительно, а не просто смиренно? Вспоминая чужие саркастичные слова, почему-то теперь может это принять за правду. Сюэ очень странный пациент или же…?        — В один из дней, за полгода до своей смерти, он вдруг стал тише, а стоило спросить почему, так начинал мотать головой и дергать за место, где должен быть палец. Он не любил показывать эмоции, что-то помимо гнева, но в то время много извинялся и спускал другим с рук, — говор становился тише, намного, а стоило немного отойти от фотографий и присесть на скамейку, вдруг удивленно раскрыл глаза. — Он не пришел на работу, а когда его привезли на каталке, рядом с ним стоял мужчина, что со слезами на глазах просили спасти и лично держал тряпку около его головы. Спасти не удалось, а тот мужчина, кажется, вскрылся тем же вечером, — видимо не выдержал этого.        Пазл в голове собрался воедино, теперь не хватало встать и вскрикнуть «Эврика», добавляя трагедии немного комедизма, но вместо этого тяжело вздыхает и опускает голову вниз. Он ведь решил, что у него жар, даже предполагая, что его слова могли быть правдивы, но всей своей рациональной стороной пытался это откладывать в сторону и не думать.        — Удивительно, но я до сих пор помню убийцу своего давнего приятеля, — голос чуть насмешливый, а стоило ему сорваться на шепот, как мужчина тут же встает и направляется в противоположную сторону, при этом кинув через плечо, невзначай. — Он напоминал вас.

Сны начинают сбываться.

***

Хирург, что некогда лишь пару раз появлялся перед серым взором, дает последние наставления и чему-то ярко улыбается, будто бы в этот раз операция пройдет легче. Рядом с ним стоят двое его ординаторов, что теперь будут ему ассистировать на этой операции: один из них, все также широк в своих выражениях, вызывает давно забытое негодование вперемешку со жгучей ненавистью, отдежурено улыбался и давал наставления медсестре, а стоящий рядом, безучастливо глядящего на капельницу, что скоро закончится, заставлял смотреть и пытаться прикоснуться, как и прошлым вечером. Хотелось почувствовать излюбленный холод рук, но не мертвый, дать почувствовать свой пульс и вновь увидеть улыбку.

Это успокаивало.

      — …Вы вряд ли проснетесь, так что можно приступать к делу. Вам есть что сказать?        Тяжело вздыхая, мотая головой, напоминая самому себе и всем, что он уже говорил, стал ждать последней минуты. Он не хочет знать, как именно его настигнет смерть в это раз, но почему-то благодарен, что в этот раз все будет быстро и безболезненно. Он просто закроет глаза и ничего не почувствует.        Стоило остановиться перед операционной, вновь услышать чужие слова, с некой усмешкой отметил, что его запястье вновь взяли длинные холодные пальцы. На него смотрят долго и пристально, почему-то просят бороться и увозят. Наркоз действует быстро, а стоило заметить в последний раз яркий свет, как вновь провалился в темноту.

Это была не плохая жизнь.

      Открыв глаза и привыкнув к приглушенному свету, скосив их к окну, заметил темень на улице, после вновь обратился к потолку и пытался что-то осознать. До сих пор не было боли, а значит, он явно уже мертв, просто находится в том же сне, пока тело само его не найдет, потому можно немного подождать и успокоиться…       В это раз он умер без боли, а значит седативные препараты прекрасно сработали, а влитые в вены успокаивающие заставляли смотреть на мир сквозь пальцы. Недолго валяясь, думая уже встать, лишь нахмурился, когда этого сделать не получилось.

Раньше это получалось сразу же, так почему же теперь такие трудности с этим?

      Стоило вновь попытаться дернуться рукой, как её прижали к кровати. Стараясь повернуться на рядом сидящего, что был не в поле его зрения, снова был остановлен, а кислородная маска, что теперь отдавалась болью, дала четко понять.

Он жив. Почему?

       Он никогда ничего не чувствовал после смерти и началом новой жизни, бестелесная душа выходила маленьким огоньком, металась в воспоминаниях и пыталась найти покой. Она была черной и почти прозрачной, — это уже о многом говорило. Теперь все по-другому, а по руке, которой прошлись холодные пальцы, осторожно задевая артерию, будто проверяя пульс, было понятно кто рядом.        — Во время операции произошла ошибка, — голос, что некогда был столь спокоен, теперь дрожал, как и руки. — Я порвал артерию, что привело к обильному кровотечению, даже к остановке сердца, но меня быстро заменили и поставили Сун Лана на моем месте. Может быть, стоило поспать этой ночью? Но было столько операций до и после тебя, — меня никогда так не трясло, ошибок не совершал.       Сюэ, как бы не пытался, все равно не понимал его. Ему бы сейчас идти отдыхать, а не ждать его пробуждения, а после и забыть о таком сомнительном пациенте, как страшный сон, но он признается в своей ошибке и говорит, что… он по сути уже умирал в этой жизни? Все, как и говорилось, его убил он лично, своими руками, но спасли чужие, а значит, что он обманул смерть и ту, что нарекала ему чудовищную жизнь?       — Прости. Ты столько раз умирал от моих рук, даже, когда искренне просил прощения и утверждал, что ты ничего не делал, — холодные пальцы сжимаются сильнее на тонком запястье, а после, будто повинуясь минутному порыву, стал осторожно поглаживать ладонь. — Я не знаю почему, но стоило тебе умереть, как ко мне возвращались воспоминания из всех прошлых жизней. Каждый раз, не выдерживая этого, перерезал себе горло и умирал с мыслями о тебе. Ты же тоже, все помнишь, да?       Он ничего не видит, теперь же не хочет, потому закрывает глаза и слышит тяжелое дыхание со стороны, будто они вновь возвращаются в город И, где тот, узнав правду, громко всхлипывает и льет кровавые слезы, перед тем как закончить эту жизнь. Хочется, почему-то, как и в первый раз, их остановить и вытирать пальцами, чувствовать до чего довел сам, а еще забрать что-то острое и не обнадеживаться в том, что такой человек сможет выдержать все это «дерьмо» мира.       — В последнее время, кажется, мне они снились. Все было настолько реально, что после сон не шел неделями. Страшно увидеть, как от твоих рук умирает кто-то…расплывчато родной человек.       Переселив себя, поворачивая голову, чтобы теперь во всей красоте увидеть прекрасного Сяо Синченя, тяжело вздохнул, стоило увидеть слезы, что теперь текли не переставая. На него смотрели в ответ, будто просили прошения, — не так, все.        — Ты просил прощения за мою смерть, за то, что заставил убить лучшего друга, а после и за А-Цин. Признался во всех своих грехах и больше не пытался увиливать. Ты требовал жестокого наказания к себе и просил никогда не думать о тебе в положительном ключе. Возненавидеть.       Сюэ Ян осторожно кивнул, припоминая одну из последних жизней, когда в Поднебесной еще оставались Императоры и прошлая система, а к нему, поздней ночью, пришла его погибель, кажется, Сяо Сичень тогда был одним из наследников, которому он преградил дорогу, и захотел по доброте душевной выслушать. При лунном свете, избавляясь от всего, он поведал о своем наказании, богине и прошлых жизнях.

Утром его казнили, а он так и не смог встретится с темным взглядом перед смертью.

       — Но я так не могу. Не могу возненавидеть за все твои преступления, лишь сожалеть, как и тогда, о том, что не смог помочь родным мне людям стать счастливее. — вытирая слезы второй рукой, забавно шмыгая, стараясь не привлекать так много внимания к этому, печально улыбнулся. — Я тогда подумал, что моя смерть избавит от страданий оставшихся, но даже сейчас… Все повторяется. Снова. Почему все так, скажи мне?       В ответ лишь молчание, ведь он все также не может говорить, но если бы была возможность, — не стал. Он не имеет права что-либо говорить, все равно сделает только хуже, было бы намного лучше, если бы он вновь его убил и пришел к Сун Ланю, что точно бы его понял и поддержал. Убив его в первой жизни, думая, что это ради забавы и сладкой мести, лишь сейчас понял зачем.

Он бы забрал у него найденное счастье.

       — Ты не хочешь меня видеть, после такого, понимаю, но… Это странно, теперь, когда думаю об этом, ничего не понимаю. — хватка слабеет и руки, что теперь покоятся на коленях и теребят края халата, будто это и вправду его успокоит. — Я не хочу тебя ненавидеть, хоть и все что ты вытворял, заставляет до сих пор с ужасом содрогаться, но ты изменился… Мы… Разве этого недостаточно? Я…        Слова давались тяжелее, а лежащий, наблюдая за тем, как судорожно перемещается темный взгляд, будто ища ответы в интерьере палаты, заставляет пытаться сдвинуть руку и осторожно схватится за белый халат. Хотелось крикнуть ему «Проваливай!» и самолично вступить под колеса поезда или вскрыться в ванной комнате, на худой конец затянуть петлю на шее, — только не видеть это выражение лица и не слышать заветных слов.

Он, достоин ли прощения?

       — … был счастлив прожить бок о бок с тобой и А-Цин весну и осень. Вы заставляли меня улыбаться даже в трудные времена, когда я совсем отчаялся найти спасения. Я не святой, совершал много ошибок, был слишком наивен, и даже, если сейчас совершу еще одну, то просто, потому что… люблю? Да, именно так.       Холодные пальцы тянутся ко лбу, осторожно касаются, наблюдая за тем, как пышущие жаром тело больше никогда не остынет, не сейчас, как неверующе на него смотрят и с каким остервенением кусают тонкие губы через прозрачную кислородную маску.        — Я не знал, кто тот человек, что был со мной несколько лет, но был до глупого влюблен в его голос, смех и любовь к сладкому. — осторожная теплая улыбка заставляет таять, а тихие слова, что теперь смазывали раны, будто медом, заставляли смотреть уже не так отчужденно. — Меня не смущают твои грехи в прошлом, это осталось там, а мы здесь и сейчас, так что… почему бы хоть раз это не сказать? Я люблю тебя, А-Ян. После наркоза, возможно, ты посчитаешь это бредом, но надеюсь, что ты сможешь идти дальше.       Стоило коснуться мягким губами лба, а после в последний раз увидеть родные ореховые глаза, как душа, что некогда рвалась уйти из этого мира, в раз успокоилась и будто начала видеть мир в новых красках. Сейчас он закроет глаза, чтобы после открыть и увидеть улыбающегося ординатора Сяо, своего лечащего врача, который будет спрашивать о его самочувствии, но тот лишь расскажет о прошлой ночи и заставит его поцеловать нормально, в губы.       Прогуливаясь по торговой улочке, некогда города И, а теперь обычного вблизи столицы, они найдут ту палатку и решаться поболтать с Цин, что предложит им гору конфет. Синчень, как бы не отговаривал любимого не набирать так много, снова проиграет и потащит в руках два больших бумажных пакета под заливистый счастливый смех Сюэ, который будет держать его за руку и тянутся с поцелуем к щекам.

Они счастливы и это главное.