Мирись, мирись, и больше не дерись

Он ведёт меня, а я не знаю куда. Я слишком... Слаб, наверное, чтоб сопротивляться, противиться. Он буквально только что... А что только что? Возможно, со мной снова играется амнезия. Или меня просто так чем-нибудь треснули, забавы ради. Последний раз меня так ударял только Тэнг, тем самым огромным булыжником. Но когда все закончилось, он снова появился. Его шесть, а точнее, пока что открытые взору три уха постоянно дёргаются, улавливая малейший писк, визг, шорох. Только сейчас, пока я в каком-то полусне, я задумываюсь, что это, скорее всего, и дар, и проклятие. Он приводит меня к моему собственному храму. Он берет мою руку, подводит к падающей воде и барьер исчезает сам по себе, вода расступается перед нами, он заводит меня внутрь. Вода снова сходится так, будто ничего и не было. Он очень нежно держит мою руку и держит за плечо, он ведёт меня, прям как самого настоящего царя. В прочем, так и было, только я обычно Царь с большой буквы. Он, наверное, подлизывается и пользуется моим убитым от чего-то, от чего я не имею понятия, состоянием. Хотя... Если бы пользовался, то не вел бы меня сюда. Он проводит меня сквозь моих кучей коллекционного старья и вообще всего с этого мира. Ещё несколько наших ритмичных шагов и я вижу свой дом, там, где моя игра с набитыми там тысячью игровых часов. Там и его игра, сделанная почти как моя. Там и камень с нашими рисунками. Я от чего-то волнуюсь, и, похоже, запинаюсь об собственные ноги. Он вовремя меня ловит. Крепче сцепляет мою руку в свою, крепче держит за плечо. Ведёт вновь. Похоже, он что-то говорил, но я не слышал. Я только вижу и ощущаю, слышать пока не слышу. И звона-то нет, просто такая тишина, словно я под водой. Он садит меня на диван. Снимает с меня плащ, ленты с моей головы, часть этой брони на груди, повязку на бедрах. Становится будто даже холоднее как-то, это очень непривычно. Но так даже легче, плечи не ощущают этой тяжести. Он и сам раздевается. Тоже снимает шарф-плащ, за ним ремни на своей одежде, тоже эту защиту с бедер. Или это тоже повязка? Я не обращал внимания почему-то. Такое ощущение, что мы голые. Да, эта куча деталей на наших одеждах имеет очень большое значение. Я ощущаю себя так неуютно. Он отходит куда-то, а затем я чувствую, как что-то теплое опускается мне на плечи. Плед. Я поджимаю ноги к груди, кутаясь в этот плед. Он ещё не садится рядом. Я не смею оборачиваться, мало ли. Через пару минут, а может, и секунд, он все же оказывается по мою правую руку. Вновь берет мою ладонь, которая лежала тыльной стороной вверх. Тянет к своему лицу, и целует. Да, так просто, берет и целует. Это выводит меня из транса, я начинаю все слышать. Оказывается, все это время за окном стрекотали сверчки и кузнечики. Ещё какие-то ночные звуки были, я точно слышу. Он улыбается. Эта такая теплая, такая естественная, такая милая, добрая, не несущая в себе ни единой частички зла, улыбка. Он хотел со мной помириться. Он все это время правда не желал мне зла. —Я знаю, что ты пережил, мы с тобой чувствовали одно и то же. О, его голос... Сейчас он звучит так бархатисто, так успокаивающе, так нежно, что мне и самому хочется улыбнуться. Но не могу, потому что в глазах мутнеет от накативших эмоций. Я так тогда никому не выговорился после того, как мы победили Леди Костяной Демон. Да, я поговорил с ЭмКеем, извинился перед ним, но мне этого не хватило. После того, как она меня отпустила, когда я выбрался из ее треклятого контроля, я чувствовал себя просто ужасно, как физически, так и морально. Это, оказывается, очень сильно сказывается на психике. А я снова отдалился и ни с кем об этом не поговорил, никому не рассказал, что я почувствовал. А он знает, что я чувствую. Когда этот леденящий душу страх, причем в прямом и в переносном смысле, овладевает тобой, когда ты ещё чувствуешь, когда ты ещё понимаешь, что он течет, забирается тебе под кожу, расползается под твоим венам, по всем-всем-всем твоим венам, достигает каждого уголочка твоего тела, а потом... Ничего. Буквально. Как очередной провал в памяти, который правилом амнезии уже не исправить. А потом, когда тебя отпускает, ты начинает вспоминать все, постепенно, по кусочкам, по таким маленьким-маленьким кусочкам, но таким, черт возьми, четким кусочкам, становится ещё страшнее. От мысли, что ты делал, с кем ты делал, кому ты делал... Хочется плакать. Он тоже все это пережил. Судя по тому, как он тянет ко мне свою вторую свободную руку, он утирает с моего лица слезы. Я плачу? Я даже и не заметил, признаться честно. Так и хочется вцепиться в него, в него, в его сильные плечи, уткнуться в конце концов в его грудь, обнять его так крепко, как я только могу. В прочем, мне ничего не мешает это сделать. И я правда вцепляюсь в него, утыкаюсь, обнимаю его. С моих плеч немного сползает плед, но мне уже совсем не холодно: Мак даёт мне тепло. Он поглаживает меня по спине, тоже так нежно, спокойно, аккуратно. Я больше не плачу, нет, я и не думал плакать. Когда я в последний раз давал волю именно такой эмоции? Уже не помню. Может, даже совсем недавно. —Все в порядке, мой персик. Все уже закончилось. Его голос и правда такой успокаивающий, как колыбель. Наверное, ещё хоть одно слово от него и я усну. Мертвым сном на его груди, под его движения рукой. Так и происходит. На этот раз – это осознанный провал в памяти, я засыпаю. Больше не хочется ничего. Неважно, что завтра будет, кто завтра придет, кто не придет, лишь бы только он не уходил. Мне стало спокойно. Мне с ним хорошо. Я помирился с ним.