пепел

      «поднебесье» было не той бандой, которую можно было бы назвать семьей. больше оно напоминало стаю бродячих агрессивных псов, что набрасывались на каждого прохожего, случайно бросившего взгляд в их сторону. их порицали, но до безумия страшились. но как и за любым озлобленным на мир брошенным щенком, за каждым из «поднебесья» стояла печальная история. кто-то был предан, кто-то убил, кто-то своровал. группировка в резко выделяющихся на сером фоне города кроваво-красных плащах вобрала слишком много несчастных судеб и дала им цель к существованию. цель короля, изаны.       а потом его не стало.       тогда сотни человек будто бы полегли вместе с ним. их стремления и мечты получили три пулевых. верхушки задержаны, «свастонов» распустили почти сразу после инцидента в канто. под гул полицейских сирен потерянные люди бежали с поля боя в никуда без обратного билета. каково это, оказаться перед серой обыденностью без цели в жизни?       шуджи ханма знал.       канто оставил себе две жизни «поднебесья». и хотя кисаки тетту, как и самого ханму, нельзя было отнести к какой-то конкретной группировке, последний без долгих раздумий согласился быть инструментом в руках беспринципного гения. всегда побеждать в мелких уличных драках давно осточертело. шуджи было все равно, за кем следовать. лишь бы развеять скуку.       теперь же все краски этого мира запечатало в себе серое надгробие.       парень присел напротив могилы, скрестив ноги, и поставил на выступ банку пива.       — ну как ты, кисаки? — обратился он в пустоту. — как и обещал, я пришел поговорить.       вытащив сигарету из пачки, ханма закурил.       — будем болтать до утра, — в присущей манере он протянул последнюю гласную, — о боге смерти и клоуне.       однако внутреннему его монологу суждено было закончится всего через пару часов. начавшийся дождь смыл все невысказанные мысли, заставляя их таять в стуке капель о листья деревьев. парень продолжил сидеть на стремительно темнеющем от воды асфальте и бесцельно смотреть на гравировку надгробия.       ханма не знал, сколько времени еще прошло до того, как в стороне среди шума дождя отчетливо стали слышны шаги. наверное, достаточно много, раз его толстовка вымокла настолько, что рукава можно было выжимать. только в тот момент он наконец почувствовал, как сильно замерз.       — как ожидаемо увидеть тебя именно здесь, — голос показался отдаленно знакомым, но недостаток сна туманил память, — шуджи ханма.       — я, кажется, помню тебя, — устало прохрипел он в ответ, закуривая очередную сигарету.       — заместитель командира седьмого отряда «поднебесья», — рядом послышался шорох; гость его скорбной скуки опустился рядом. — иэндо эи.       точно. некто по фамилии иэндо некоторое время был информатором кисаки о целях «поднебесья» и обстановке внутри группировки. украдкой выглянув из-под капюшона, парень усмехнулся.       — так вот какая ты, — впервые за несколько дней на собственное удивление шуджи услышал в своем голосе заинтересованность.       жертвой бродивших в седьмом отряде сомнительных слухов о половой принадлежности замкомандира все же оказалась девушка. угловатые черты совсем не миловидного лица и впрямь напоминали мужские вкупе с низким голосом и редким для среднестатистической японки ростом. мало кто мог смотреть на ханму с высоты выше его груди. свои средней длины темные волосы с тремя небольшими высветленными косами на левом виске она вечно держала в пучке под капюшоном просторной толстовки. теперь же за спутавшимися от дождя прядями, ниспадающими по плечам, наблюдать в определенной степени было завораживающе.       — какими судьбами?       — мне больше не за кем следовать, — с горечью произнесла иэндо, кивая в сторону надгробия. — некуда идти.       тогда ханма наконец вспомнил. лично они встречались всего раз, когда тетта по кирпичику выстраивал свой новый хитровыебанный план. в тот день она согласилась стать его инструментом. в отличии от людей, которыми приходилось искусно манипулировать, согласилась слишком легко. стоявшего неподалеку шуджи это заинтересовало, он обратил взгляд в ее сторону. и он увидел скуку. так хорошо знакомую ему скуку человека, которому все доставалось настолько легко, что обыденность забрала все краски вокруг.       их встреча закончилась договоренностью с кисаки и брошенной напоследок ухмылкой ханмы. больше он об этом не вспоминал. а тут предмет его забытого мимолетного интереса вдруг сидит совсем рядом, и парень вдруг совсем не знает, что говорить. какая глупость.       к тому моменту он уже успел докурить, а потому ловким движением подцепил зубами следующую сигарету из стремительно пустеющей пачки.       — сдохнешь послезавтра, — раздался вдруг голос эи, а в следующее мгновение папироска у него изо рта наглым образом была украдена.       раздраженный взгляд ханмы разбился о вид девушки, зажимающей его сигарету губами и дрожащими от холода пальцами со сбитыми костяшками чиркающей зажигалкой. казалось, она продрогла едва ли не больше него.       и почему только она ведет себя так, будто они давно знакомы? может, неотступная общая потеря позволяет творить безрассудства.       позволяет же, да?       простуда им обеспечена, а они совсем не торопятся уходить.       — иди сюда, — парень смиренно вздыхает, приобнимая иэндо за плечи.       — ты же в розыске, зачем вернулся? — та придвигается ближе, отчаянно прижимается к нему бочком в надежде согреться. только вот он сам дрожит, как осиновый лист.       — несколько лет прошло. устал убегать.       на их лицах ни капли смущения. они одинаково пусты.       ветер нещадно раздувает пепел выкуренного табака в стороны. он липнет к мокрой одежде, волосам.       — раз нам больше не за кем идти, пойдем и напьемся, — говорит ханма, скалясь в присущей ему манере. — а потом, может, последуем друг за другом.       девушка поднимает голову с его плеча и некоторое время рассматривает его лицо как восьмое чудо света — единственное, что у нее осталось после кисаки. шуджи чувствует то же самое, доставая еще одну сигарету. предпоследняя в пачке, значит скоро нужно будет идти домой. но пока что иэндо кладет ладонь на его щеку и мягко проводит большим пальцем рядом с уголком чужих губ.       — пепел.