Казёл

Антон отхлебывает из кружки кофе и кривится: остыл. Антон тоже остыл, но к работе и ко всему, что его окружает. Сам офис и его атмосферу он любит. Нравятся беседы ни о чем в курилке, нравятся обеды, которые закупает их компания, нравится фикус у окна. Работать не нравится. Антон кривится сам себе, потому что вспоминает, ради чего это всё. Не то чтобы Антона тяготила ипотека, домашние животные или, упаси Бог, больные родственники. Совсем нет. Его желания вполне себе приземлённые: вкусно есть, сладко спать на нормальном матрасе, покупать кроссы чуть дороже, чем в «Смешных ценах». Смешно, что они открылись прямо рядом с его домом и являются постоянным напоминанием «нужно ебашить, Антон, денежка из воздуха не берется». Работать не хочется не только по причине выгорания (в котором Антон, если честно, сомневается), а еще из-за резко возросшей конкуренции. Точнее — даже дело в конкретном конкуренте. А Антон вообще не любит с кем-то соревноваться. Весь предыдущий год Антон работал и в ус не дул. Как-то так получалось, что все клиенты распределялись плюс-минус в равной степени между менеджерами по продажам и никто не был обижен. Ровно до момента, пока не пришел работать Арсений. Арсений прошёл миллиард курсов по продажам, умеет работать с возражениями пятью разными способами и имеет скрипты на все случаи жизни. Нет, серьёзно, на все. Антон как-то слушал запись его звонка с клиентом — их рассылали в качестве материала к обучению. Арсений отработал возражение «извините, я какаю» и договорился о встрече. Антон сначала поржал с названия: «Работа с возражениями интимного характера», но наставник Дима тогда сказал, что понятия не имел, как назвать файл. В общем, Арсений был местной звездой и работником месяца в третий раз подряд. А ещё он «дожимал» всех клиентов Антона, которых тот отправил на «перезвон». Вряд ли это было намеренно, но у Шаста всё равно был на Арсения зуб. Ещё до того, как всё это начало происходить, Антон, если честно, слегка запал. Не как восьмиклассница на красивого старшеклассника, а скорее в порядке бреда «а что если?» Арсений… был красивым. И есть красивый. А ещё у него лицо эмоционально недоступной суки, длинные ноги и классный зад, который он не стесняется подчеркивать скинни. В две тысячи десятом на дискотеке в Воронеже Антон бы подумал про Арсения: «Ну какая цаца». Сейчас Антон думает «Ну сволочь». Арсений раздражал самодовольным видом; раздражал фальшиво-участливым голосом за соседним столом во время переговоров; раздражал привычкой щелкать ручкой, пока думает; раздражал запахом парфюма. Если бы Антона попросили составить список вещей, которые его раздражают в Арсении, он бы потребовал предоставить себе тот свиток из мультиков, который катится по полу и разматывает километры бумаги. Антон мажет взглядом по часам и отмечает, что время уже приближается к обеду. О работе ни единой мысли не возникает, естественно. Антон уже встаёт из-за стола, чтобы выйти покурить перед обедом, как в кабинет стучат. Входит милая женщина. Антон знает, что она милая, потому что они уже общались — она приходила в их офис, чтобы приобрести квартиру в спальном районе, но так и не решилась. Антон помнит, что показывал ей всё: от новостроек до вторичек, расписывал, как выгодно вкладывать в недвижимость и что на этом рынке колебание цен незначительно или цена только растёт, даже улыбался, как ему советовал Поз (это было сложно: у Шаста нюх как у собаки, а от Антонины Семёновны пахло духами так сильно, что слезились глаза), но она ни в какую не соглашалась и обещала подумать. Антон уже удивляется, что та пришла без звонка, но подсознательно радуется. Если она вернулась — значит, всё взвесила и решилась на приобретение. Выгодная сделка обещает ему большой процент с продажи. — Здравствуйте, — кивает Антону Антонина Семёновна. Антон мысленно подсчитывает деньги в голове, и улыбка сама лезет на лицо. Но женщина, кивнув, теряет интерес к Шасту и проходит мимо, усаживаясь на стул у стола Арсения. Тот тут же улыбается ей приторно-сахарно, как умеет, и говорит что-то приветственное. Антонина Семёновна рассказывает ту же байку, что рассказывала Антону: про непутёвого зятя и пятерых внучек. Сквозь шум в ушах от накатившей ярости Антон слышит, как Арсений хвалит её духи, и та начинает хихикать, как девчонка. Антон мысленно досчитывает до десяти, чтобы не натворить делов, а потом медленно закрывает ноутбук и нашаривает в кармане пачку сигарет.

***

— Он, бля, специально, — жалуется Антон Ирке уже на курилке. Ира вне офиса перестаёт быть леди в классическом костюме и становится больше похожа на Ирку из соседнего падика. С Иркой они вместе учились в школе, вместе переехали в Москву, чтобы учиться в вузе, вместе снимали квартиру, но на личном так и не сложилось, хотя родители очень этого хотели. А ещё Ирка — единственная, кто знает, что Антон — гей, и шутит об этом не переставая. Антон перестал обижаться на это после третьего раза, потому что Ирка — своя, а Антон склонен к самоиронии. — Нет, не специально, — спорит она, выдыхая сизый дым вниз. Антон стоит, привалившись к стене. Прямо на глаза падает солнечный луч, продравшийся сквозь густые ветви берёзы, поэтому приходится немного переместиться, чтобы не слепило. — Ты же знаешь, что это всегда рандом. — Мне кажется, что он смотрит в базе мои созвоны, — тянет Шаст почти плаксиво. Разумеется, это невозможно. Разве что у Арсения есть какие-нибудь дополнительные таланты, о которых он не распространяется. — Ты жалуешься мне на него уже третий день подряд. Не думал с ним об этом поговорить? — поднимает Ира брови, а потом тушит сигарету о сеточку на мусорном баке. — Пф, ещё чего, — фыркает Шастун, поглядывая на время и доставая ещё одну сигарету. Ира закатывает глаза и произносит то, что произносит уже не в первый раз: — Ей-Богу, как ребенок. Вы коллеги, Шаст. У нас же курсы были по коммуникации. — Она цокает, доставая карманное зеркальце, чтобы поправить помаду. — Да-да, «здоровая коммуникация команды — залог комфортной работы внутри всех рабочих процессов» и бла-бла, — пародирует Антон. — Но, знаешь, поговорить об этом с ним — это признать, что я отстаю по показателям… — Ты и отстаёшь, — парирует Ира, захлопывая зеркальце. — Да не в этом дело! — цокает Антон, делая глубокую затяжку. Курилка постепенно заполняется людьми, и вести диалог становится невозможным. Существует поговорка «даже у стен есть уши», но в современном мире в голове Антона она приобрела значение «даже у курилок есть стены, у которых есть уши». Все новости можно узнать оттуда: кто с кем спит, кто кому платит, кто уходит в декрет, кто с кем поженился. Так Антон узнал об Иркиной интрижке с Ильёй из отдела кредитования раньше, чем сама Ирка ему об этом рассказала. Она, конечно, оправдывалась, что представить Илью как своего парня Антону — это всё равно что представить Илью старшему брату. Страшно и ответственно, в общем. Так что, сделав последнюю затяжку, Антон тушит сигарету и кивает Ирке на дверь обратно в офис. — Пойдем. Как там в песне пелось? «Нужно ебашить»? Ирка вздыхает горестно и идёт за ним обратно в офис.

***

Антон не любит конфликтные ситуации лоб в лоб. Да, он может покрысить, пожаловаться, позакатывать глаза, но открытые конфликты не для него. Во-первых, он рос очень чувствительным ребёнком и его могла расстроить до слёз любая мелочь, за что его часто дразнили. В такие моменты громоотводом была Ирка, которая пресекала такие «приколы». Разумеется, Антон уже не плачет (если это не сцена смерти Тони Старка, там без вариантов). Во-вторых, Антон ненавидит, когда на него кричат и физически этого не переносит. В-третьих, ссоры — это то, что вносит неловкость в общение. Антону проще поулыбаться и быть отстраненно-вежливым даже с неприятным человеком, чем сраться с ним по поводу и без. В общем, всё недовольство Антон обычно запирает в метафорический ящик, вешает на него метафорический амбарный замок и выбрасывает метафорический ключ в Марианскую впадину. Но вот он здесь, прямо посреди конфликта, а амбарный замок заржавел, и Арсений сбил его садовой лопатой. Если убрать метафоры, то ситуация такова: Арсений вылил кофе на его, Антонову, рубашку. Шёл с кухни, залипая в телефон, и врезался прямо в Антона, стоящего у кулера. Кофе — на рубашке, чашка — на полу, Антон — в ярости. — Извини, пожалуйста, — тут же слышит Антон раздражающий голос. Нет в нём ни капли раскаяния, просто вежливость. Арсений тут же бросается к своему столу и вынимает пачку сухих салфеток, начиная судорожно промакивать ими расплывающееся кофейное пятно на плече и груди. Антон вырывает салфетку из чужих рук, пытаясь самостоятельно исправить ситуацию, но по опыту уже знает, что это бесполезно. Коллеги за соседними столами поднимают головы, но потом снова принимаются за работу, потеряв интерес. — Да ты, блядь, хохочешь? — шипит Антон. Через десять минут у него клиент, которого он мариновал целую вечность, прежде чем они договорились о встрече. Редкость, что такие клиенты у Антона вообще остались. — Ты что, специально? — Что? — округляет глаза Арсений. У него на лице написано непонимание, но потом он хмурится и поджимает губы. — Это случайность! — Ни хрена это не случайность, — шипит Антон, поднимая глаза и наугад бросая салфетку в урну, стоящую рядом с кулером. — Так, если хотите разбираться — пошли вон отсюда, — слышит Антон строгий голос Позова рядом с ними. — У нас тут не ринг. — Мы уже разобрались, — кривится Арсений, но Антон перехватывает его за предплечье с намёком: — Пошли, выйдем. Ирка за дальним столом смешно пучит глаза, но молчит. Антону бы посмеяться над этим, но сейчас в голове у него ярость смешивается с разочарованием. Руки чешутся, хотя Антон и дрался два с половиной раза в жизни — и проигрывал. Здравый смысл моргает сигнальным огнём, а потом совсем перестаёт маячить на периферии. — А, пошли! — хорохорится Арсений, вырывая руку из чужой хватки. В голос ему пробираются слегка истеричные нотки, но внешний вид источает уверенность в себе. Антон сжимает зубы всё время, пока они идут до лестничной клетки. Лестницами мало кто пользуется, а курить здесь запрещено, так что там обычно пустынно. — Что за муха тебя укусила? — говорит Арсений, стоит только пластиковой двери за ними захлопнуться. Голос эхом разносится по пролётам. — Нет, это ты мне скажи, нахрена ты это делаешь, — говорит Антон, неосознанно придвигаясь ближе. Видимо, не ожидав чужого напора, Арсений отступает на несколько шагов и упирается поясницей в подоконник, хотя надменного вида не теряет. — Делаю что? Работаю? Пью кофе? Дышу? — Он поднимает руки в вопросительном жесте. «Ну и сволочь», — думает Шаст. Он чувствует, как у него ходят желваки. — Ты знал, что у меня встреча сегодня. Это всё, блядь, специально. — Антон упирается руками в подоконник позади Арсения, и тот отстраняется, чтобы держать расстояние. — Ещё раз говорю: это случайность. И я извинился, — закатывает он глаза с видом, будто Антон тут — самый тупой. Эту сучью натуру Антон уже наблюдал. — А все остальные клиенты, которых ты у меня уводишь, — это тоже случайность? — не унимается Шастун, чувствуя, как понемногу спадает градус агрессии, оставляя только кислый привкус разочарования и обиды. Не то на Арсения, не то на самого себя. — А-а-а, — тянет Арсений, хмыкая. — Вот оно что. Это, получается, зависть, что я работаю лучше тебя? И это удар под дых, который снова возвращает ярость на место. Арсений видит изменения в Антоновом лице, и улыбка у него расползается всё сильнее. — До этого же работал и показатели были хорошими, — парирует Антон, хотя и сам понимает, что это так себе аргумент. В этом споре Арсений уже чувствует себя на ступень выше. — Мне кажется, у тебя что-то покупали только из жалости, — продолжает язвительно Арсений, смело встречая взгляд глаза в глаза. — Или из-за сладкой мордашки, тут уж смотря, что за клиент, — говорит он, прикрывая веки и качая головой, будто раздумывая о том, какая из его фраз больше похожа на правду. Антон зажмуривается, пытаясь задавить в себе желание прописать Арсению по ебалу прямо сейчас, но тот воспринимает это по-своему. — Мы закончили, Шастун? — спрашивает безмятежно Арсений, застёгивая пуговицу на чужой рубашке — Антон чувствует жар его рук шеей. — Если хочешь перевести дух или поплакать, я никому не скажу. И именно в момент, когда Антону кажется, что это была последняя капля, Арсений вжимается губами прямо ему в щеку. Это настолько выбивает из колеи, что Антон только на периферии отмечает и раздражающий запах парфюма, который в перепалке совсем не чувствовал, и колючесть чужой щетины, и тот факт, что Арсений вообще выскользнул из-под рук. Антон ошалело сглатывает, а потом слышит хлопок двери. С этого момента начинается обратный отсчёт.

***

С тем клиентом ничего не срослось, хотя Антон даже позаимствовал чистую рубашку у Нурлана из отдела ипотечного кредитования. Арсений только гадко усмехнулся из-за соседнего стола, когда клиент Антона ушел со стандартным «я подумаю», которое в переводе означает «я уже подумал, и мне нахуй это не сдалось». Антон тогда скрипел зубами так громко, что думал, что сотрёт эмаль к чертям собачьим. А вечером поехал к Ирке с Макаром, чтобы пожаловаться и выпить пива с орешками. Долго думал, стоит ли рассказывать об этой ссоре во всех подробностях, в том числе поцелуйных, но потом решился. Ирка ржала добрых минут пять. Макар ржать постеснялся, потому что знакомы они не так уж и близко, но сочувственно похлопал по плечу. — Че делать будешь, братан? — спросил он тогда, и Антон честно пожал плечами. Уровень агрессии к Арсению возрос раза в три, не меньше, и был готов вылиться не то в публичный мордобой, не то в увольнение по собственному. Если бы Антон не сорвался, то они бы продолжали работать в нейтральном положении, но сейчас Арсений будто весь превратился в слух. Он ничего не говорил весь остаток рабочего дня, но Антона не отпускало это гадкое чувство, будто любое его телодвижение оценивают. Что ещё хуже — Арсений остался таким же, сука, красивым и идеальным внешне. Что в два раза хуже — Антон никак не мог выбросить из головы этот детский чмок, и злился, что его это не вывело из себя ещё сильнее, а буквально оглушило. «Это было просто неожиданно», — оправдывает себя Антон на следующий день, но всё равно крутит эту мысль и так и эдак, пытаясь вспомнить в подробностях. Сильные эмоции на фоне всей ситуации умножают значимость воспоминания на два. Кто вообще лезет целоваться в запале ссоры? Антону кажется, что он постепенно сходит с ума, пока Арсений делает вид, что ничего не происходит. Антону кажется, что до этого Попов действительно не пытался бесить его намеренно, но сейчас прицельно начал. Помимо уязвлённой гордости Антон получает вдобавок ещё более шаткую нервную систему, чем была. Конечно, он мог бы переехать за другой стол, поменяться с той же Иркой — она бы не отказала. Но это всё равно что снова оказаться плаксивой пятилеткой в Воронежском дворе — стыдно. Антон уже вырос и готов если не активно отвечать в этом конфликте, то хотя бы с гордостью выдерживать его наличие. Арсений не срывается с катушек, не пытается подгадить Антону в рабочем процессе, просто ведёт себя более раздражающе, чем до этого, — щелкает ручкой в два раза активнее, пользуется парфюмом в два раза обильнее, разговаривает громче. И пялится, чем сбивает Антона с рабочего настроя, которого и так не то чтобы дохуя. Антон покупает раскраску-антистресс, которая ощущается совсем не «анти», а как чистейший стресс. Антону кажется, что Арсений осуждает даже его способности к закрашиванию карандашами картинок, хотя это бред. У Попова куча клиентов, ему просто некогда думать ещё и о картинках с мандалами на Антоновом столе. А потом Арсений начинает брать его чашку, чтобы пить из неё свой вонючий кофе без сахара и молока. Антон охуевает, и охуевает весьма справедливо, но Арсений поднимает на него напускной невинный взгляд и говорит: — Прости, я не знал, что это твоя. Я свою разбил. Всё он прекрасно знает. Антон вдыхает, пытаясь успокоиться, хотя и понимает, что это вызов. Арсений не дурак и умеет в манипуляции. — Не делай так больше, — говорит Антон, стараясь сделать так, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Я вымою обязательно, — кивает Арсений, будто ничего не слышал, и снова отпивает из неё. Вокруг шумят голоса, все о чем-то переговариваются между собой или по телефону с клиентами. Устраивать разборки из-за чашки — это совсем уж детский лепет. Антон ещё не растерял остатки гордости. Арсений кружку не моет. Антон терпит, подсознательно боясь повторения конфликта с тем же завершением, что и в прошлый раз. А через некоторое время Шаст приносит на работу чашку специально для Арсения. Половину ночи выбирает фразу, которую можно будет нанести на черную термо-кружку, и останавливается в итоге на «я казёл». Арсений принимает чашку со скептическим выражением лица, но всё равно деланно-вежливо благодарит. Антон готов отдать любые деньги, чтобы снова увидеть лицо Арсения, когда он понимает, что написано на кружке: он краснеет, потом бледнеет, потом беспомощно смотрит на Антона, округлив глаза. — Ой, видимо, в сувенирном что-то перепутали, — говорит Антон с напускным сожалением. — Там должно быть написано «сотрудник месяца». Антон чувствует себя великолепно. Арсений кружку почему-то не выбрасывает.

***

Эти перекидывания приколами продолжаются ровно до того момента, пока Арсений не просекает фишку: Антон боится к нему приближаться. Справедливости ради, Антон и сам не понимает, что за травму ему нанесла прошлая выходка Арсения во время спора и травма ли это вообще, но всё именно так. Арсений не заканчивает с язвительными высказываниями в сторону Антона, произнося их вскользь, между делом. Например, что-то говорит, а потом добавляет: «Ой, ты так, наверное, не умеешь». Когда Антон не реагирует на легкие издёвки, он начинает намеренно провоцировать, но Антон, в отличие от прошлого раза, сдувается, так и не начав полноценную ссору. Антон думает, что Арсений — форменная сука. Это уже похоже не на издёвки в запале ссоры, а на настоящую травлю. Уже не распаляет, только заставляет грустить. Антон понимает, что он не плохой работник, не безнадёжный настолько, чтобы над этим глумиться. Более того, до прихода Арсения в контору его не раз и не два объявляли работником месяца. Но чем дольше Арсений уничижительно высказывается, тем меньше Антон в этом уверен. — Арсений, прекрати, — выдыхает Антон в очередной раз, когда Попов вскользь бросает что-то о показателях Антона, когда приходит статистика. Тот подкатывается на кресле к столу Антона, останавливаясь слева, и заглядывает в монитор. От него пахнет парфюмом, как и всегда, рубашка идеально отглажена, волосы аккуратно уложены и не растрепались после половины рабочего дня. — А то что? Снова зажмешь меня где-нибудь? — говорит Арсений, упираясь локтем в край его, Антона, стола и опуская подбородок на ладонь. Тон у него непонятный: язвительный и какой-то непонятно-взволнованный. Антон поворачивается, чтобы понять по лицу, вкладывает ли Арсений в эту фразу какой-то особый смысл, как тут же отшатывается, понимая, насколько близко они оказались вдруг. Вокруг за другими столами кипит работа, раздаются трель телефона и чьё-то приглушенное «алло, слушаю», Дима стоит над Иркиным ноутом и что-то показывает ей на экране, но прямо сейчас Антону вообще не до этого. В его голове кричит сирена о вторжении в личное пространство. Арсений всматривается в его лицо, потом слегка прищуривается, наклоняет голову в немом вопросе. Антон сглатывает нервно. Что делать, если Арсений и сейчас полезет целоваться? Почему это должно вообще появиться в списке дел Арсения, Антон себя не спрашивает. Что самое ублюдское, Антон для себя так и не решил, волнует его собственная реакция на произошедшее тогда или волнует, что это именно Арсений. Вне зависимости от ответа в животе появляется чувство томительного ожидания, которому вообще не следовало бы появляться. Вместо того чтобы лезть с поцелуями, Арсений, судя по взгляду, делает какие-то выводы, поправляет на Антоне галстук и откатывается. Антон чуть ли не хлопает себя по лбу от досады. Ну дурак. Дал Арсению новое оружие взамен того, что потеряло актуальность. Просто осёл.

***

Арсений намеренно его провоцирует — это Антон понимает с кристальной чистотой в отличие от других вещей. Теперь с осознанием того, что Антон от него отшатывается как от огня, Арсений не упускает ни одного случая, чтобы сесть ближе нужного, положить руку на плечо, даже когда это совсем не требуется, смотрит на него намеренно долго во время рабочего дня. Антон вздрагивает каждый раз и напрягается. Попов даже начинает идти от обратного — в ход идут гейские шутки и сомнительные комплименты. Что удивительно — не во всеуслышанье, хотя мог бы. Самое тупое, что Антона это действительно смущает. И злит тоже, конечно, но в этот раз даже не поведение Арсения, а собственная реакция на это всё. Нет ничего проще, чем парировать гейскую шутку, у Антона в этом уже есть некий скилл. Но как парировать комплименты Антон понятия не имеет. Однажды Арсений прямо посреди рабочего дня подкатывается на кресле и наигранно-томным голосом минуту рассказывает, какие у Антона красивые в этих штанах бёдра. Антону тогда кажется, что он просто задохнётся не то от смущения, не то от возмущения. Арсения это с каждым днём веселит всё больше. Профессиональные препирательства прекращаются, но сейчас Антон уже не знает, что было хуже. Ни о каком сосредоточении на работе не идёт и речи — Антон находится в постоянном нервном ожидании следующего шага Арсения. И это тупо до невозможности. Пора бы выработать свою тактику, но, когда Антон рассказывает обо всём этом Ирке, та смотрит на него с такой вселенской мудростью в глазах, что Антон на секунду даже теряется. — Попробуй его же оружием, — советует Ира, стоит только Антону закончить с сумбурным рассказом. — В смысле? Отвешивать ему комплименты? — Ну хотя бы, — пожимает она плечами. — Я бы так поступила. Антону эта мысль претит, потому что Арсений явно делает это намеренно, выбирает странные мишени для оценки — бёдра, руки, а уши вообще однажды назвал «изящными». Какие они вообще, блядь, изящные? Каждый комплимент Арсения звучит как издевательство. У Антона так никогда не получится. — Не, я не смогу, — мотает головой Антон, оценив силы. — Тогда верни ему поцелуй, — предлагает Ирка. — Этого он точно не ожидает. И первый и второй планы звучат действенными в теории, но Антон слабо представляет их реализацию. Тем не менее мысль об этом оседает где-то на подкорке, и Антон об этом периодически думает. Думает он вплоть до дня рождения директора. Корпоративом это назвать можно с натягом — так, междусобойчик. Со дня рождения Абрамова Арсений слился, что аж пятки сверкали, но тут уж совсем некрасиво было бы. Так что он стоит в углу с шампанским и болтает с Позом. Держать Арсения в поле зрения уже вошло в привычку, но об этом Антон старается не думать. — Вы уже разобрались? — пихает Ирка его в бок, стоит только Антону засмотреться на Арсения чуть дольше нужного. — Не, — ведёт плечом Антон. Последние два дня Арсений остудил пыл, так что теперь Антон пытается понять, что поменялось. А ещё слегка скучает. — Он в последнее время отстал, — говорит Антон, и тон получается почему-то намеренно легкомысленным. Ирка улыбается, но, судя по лицу, делает выводы. — Грустно, — говорит она таким тоном, что сразу ясно — ей не грустно. — Да нет, — говорит Антон, продолжая этот театр одного актёра. — Так даже лучше. Может, ему надоело? Он хочет сказать это безмятежно, но получается всё равно задумчиво-вопросительно. В этот момент Арсений поворачивает голову и смотрит прямо на Антона из другого угла офиса. Антон на автомате облизывает губы. Ирка стоит к Арсению полубоком, так что не видит этого взгляда, но считывает перемену на лице Антона. — Он смотрит? — спрашивает она, понижая тон. — Угу, — мычит Антон, не открывая рта. Именно этот момент Ирка выбирает, чтобы положить одну руку ему на грудь и запустить другую в волосы на затылке, намекая, чтобы Антон нагнулся ниже. Антон на секунду теряется, норовя выпустить бокал с шампанским на пол, и на автомате подхватывает чужую талию. Бокал пластиковый и не разобьётся, но всё равно будет обидно. Ирка привстаёт на носочки и шепчет ему прямо в ухо: — Расскажешь потом, что было после, а то меня Илья уже минут десять в машине ждёт. И уходит, напоследок проведя Антону рукой по груди. После двух бокалов шампанского на почти голодный желудок и чужих неоднозначных выходок Антон чувствует себя мокрым котёнком из всех мемов мира. А когда поднимает взгляд на Арсения снова, тот не отрываясь смотрит в ответ, после залпом выпивает остатки шампанского, продолжая кивать на слова Димы.

***

В туалете тихо и пусто. У Антона совсем немного мутнеет в глазах от выпитого. Павел Алексеевич настоял на продолжении банкета и достал из закромов своего кабинета коньяк, который сейчас уверенно разбавлял колой. Оказалось, что пить после шампанского коньяк — так себе идея. Но Павел Алексеевич раздавал похвалу направо и налево, а похвалу Антон любит. Вечер хороший, завтра выходной, и уходить не хочется. Антон делает все писсуарные дела, медитативно долго моет руки в ледяной воде, надеясь, что это хотя бы немного вернёт ему эйч-ди картинку, а потом устало приваливается к кафельной стене, тут же ощущая лопатками её прохладу. Дверь открывается, и Антон даже по запаху парфюма может определить, кто вошел. — Всё ок? — интересуется Арсений, поняв, что он тут не один. — Порядок, — говорит Антон, а потом прочищает горло и сглатывает. Состояние действительно не пиздец, скорее лениво-расслабленное, чем пьяное. Антон должен бы почувствовать неловкость из-за того, что продолжает стоять как истукан, пока Арсений самозабвенно ссыт, но щас так насрать. В голове приятно-пусто, Антон готов любить весь мир по мере своих возможностей, на душе легко. А к Арсению в поле зрения он уже привык. Попов тем временем застёгивает ширинку и идёт мыть руки, периодически поглядывая на Антона в зеркало. Видно, что хочет что-то сказать, но упрямо молчит, так что Антон начинает сам: — Что, Арсений Сергеевич, кончились комплименты? Арсений улыбается в зеркало, вытирая руки бумажными полотенцами. В голове у Антона всплывает предложенная Иркой тактика, и прямо сейчас никакие предрассудки уже не останавливают. — Думаешь? — с вызовом говорит Арсений, выбрасывая салфетки в урну. Он не оборачивается, продолжая смотреть в зеркало. Антон отрывается от стены и пересекает пространство уборной в два шага, чтобы встать позади — не прижаться, как извращенец в метро, а просто обозначить свое присутствие. Арсений наблюдает за ним с азартной улыбкой и на ощупь закатывает рукава своей рубашки до локтя. — У меня тут тоже парочка накопилась, — говорит Антон почти в затылок. Смелые шаги — смелыми шагами, но встречаться напрямую глазами он пока не готов — это может сбить всю спесь. — Так и говори их не мне, а Кузнецовой, — говорит Арсений, уводя взгляд от зеркала на закатанные манжеты. Тон у него легкомысленный, но Антон видит, как тот сглатывает сразу после. — Как я могу? — продолжает наигранно Антон. — Ты мне столько приятного наговорил. Арсений хмыкает, закатывая глаза, — Антон уже знает эту реакцию, выучил в процессе наблюдения за Арсением каждую свободную минуту. Стоит подумать, насколько это вообще окей, конечно, но сейчас Шаст не готов думать ни о чем, кроме того, что происходит. — Начну с простого? — спрашивает Антон, всё же глядя в зеркало, чтобы поймать чужой взгляд. — Валяй, — говорит Арсений, ухмыляясь уголком рта. Даже это он делает как-то изящно. Вот же блядство. Антон долго думал над тем, какие вещи в Арсении он может комплиментарно высмеять, но пока искал, понял, что таких вообще не видит. Поэтому сейчас принял для себя решение говорить смущающую гиперболизированную правду в надежде, что это сработает. — У тебя потрясающий парфюм, — начинает Антон, склоняясь ближе к затылку. — У меня кружится голова, когда ты проходишь мимо. Периферическим зрением Антон отслеживает изменения на лице Арсения, но тот лишь выгибает бровь, пальцами упираясь в раковину. Антон не засчитывает это как поражение, потому что в голове стучит азарт вперемешку с алкогольным куражом. Арсений молчит, и Антон решает продолжить. — Ты недавно, кажется, рассказывал мне, какие у меня потрясающие бёдра? — задаёт Антон риторический вопрос нарочито томным тоном, делая ещё небольшой шаг, чтобы сократить расстояние между ними. — Ты бы знал, какие непристойности вертятся у меня в голове, когда я вижу твой зад в этих блядских скинни. Я не могу сосредоточиться на работе, когда ты ходишь взад-вперёд за своим мерзким кофе. Чем бы я ни был занят, всё равно отвлекаюсь. Если бы ты знал, как мне хочется зажать тебя в углу и трогать-трогать-трогать, — говорит Антон, но голос в конце фразы всё равно срывается на близкий-близкий шепот с присвистом. Антон так и не решается поднять взгляд в зеркало, но слышит, как Арсений судорожно выдыхает сквозь зубы — в тишине туалета это слышится особенно чётко. — Пока ты говоришь мне гадости, я не злюсь, — произносит Антон уверенно уже на чистой импровизации. — Мне просто хочется заткнуть тебе чем-нибудь рот. Напряги фантазию, подумай, чем, — шепчет Антон, уже приближаясь вплотную и упираясь ладонями в раковину рядом с руками Арсения. Только после этого Антон поднимает взгляд в зеркало, чтобы оценить эффект, и он определённо стоит того. Антон никогда не видел Арсения настолько ошарашенным и румяным от смущения, которое красными пятнами ползёт с щек на шею и ниже, под расстегнутый воротник рубашки. — Мне продолжать? — спрашивает Антон прямо в ухо, сдвигая голову влево. Антон буквально чувствует, как Арсения мурашит. И эта реакция напрочь стирает идею глумиться над Поповым после. Антон ловит кураж и уже не задумывается, насколько это этично. — Ты же не серьёзно, — выдавливает из себя Арсений сипло. Антона это веселит и заводит одновременно. — Хочешь проверить? — шепчет Антон, прихватывая губами хрящик. Арсений прикрывает глаза и подаётся назад, упираясь в Антона задницей и спиной. Антон физически чувствует, как между ними искрит. Он уже не совсем понимает, зачем это всё затеял на самом деле, но это не останавливает. Арсений выгибает шею, подставляя её под гипотетические поцелуи, но Антон слышит голоса из коридора и спешно отрывается. Какого хрена он вообще творит? Голову немного подкруживает, и Антон не уверен, что это от алкоголя. Он спешно выходит из туалета, сталкиваясь с лоб в лоб с Абрамовым, и уезжает ещё до того, как Арсений показывается в поле зрения.

***

— Ир, мне так стыдно, просто пиздец, — ноет Антон утром Ирке. Судя по звукам, она уже встала с постели и готовит завтрак. Ну или обед. Когда он проснулся, Кузнецова уже была онлайн, так что он позвонил, не глядя на время. — Ну в смысле? Ты же по сути отплатил ему той же монетой, — говорит она. На плите у неё что-то шкварчит, и она матерится себе под нос. — Опять яйца подгорели, да ну еб твою мать. — Не о тех яйцах беспокоишься, — на автомате отшучивается Антон. — Главное, чтобы Илюхины были в безопасности. — Он не жалуется, а ты не переводи тему, — осаживает его она. — Че тебя смущает-то? — Когда он говорил все те смущающие вещи, он наверняка иронизировал. А я, типа, правду сказал. И мы, короче, позажимались в туалете. Вот. — Прям позажимались? — дразнится Ирка. — Че, сосались? Антон фырчит в трубку, и тянет: — Да ну, нет. — Ты звучишь так же, как я, когда влюбилась в Лазарева из одиннадцатого. — Не правда. — Правда. Ирка молчит, Антон молчит. — Я сказал, что хочу заткнуть ему рот членом, — говорит в итоге Антон, сдаваясь. — Нихуя себе. А он че? — спрашивает Ирка уже более заинтересованно. Шкворчание на её плите замолкает. — Да я так и не понял, че. Может, я себе придумал, но он вроде как будто бы был не против, — выдавливает из себя Антон. — «Вроде», «как будто бы», — передразнивает его Ира. Антон ненавидит это в ней и любит примерно с одинаковой силой. — Ты хоть в чем-нибудь уверен? — Пока что я уверен, что я долбоёб, — выдавливает Антон со вздохом. Голова после выпитого не болит, но слегка мутит. — Тут и я уверена. Ты пиздец тупой, конечно. Че сложного? Подошел, взял за руку и сказал: «Пошли ебаться». — И получил по ебалу, — добавляет Антон уныло. Ирка молчит, потом тяжело вздыхает и говорит: — Я больше не могу тебе объяснять, как это работает. Напиши ему. Даже не задавай вопросов, зачем, просто напиши что-то типа «как дела». — Зачем? — Я же просила. Потом на фоне слышно сонный голос Макара, и Кузнецова спешно прощается, поселив в голову Антона ещё одну ублюдочную мысль. Как будто фонового сожаления о том, что он Арсения так и не поцеловал, недостаточно. Ещё вчера Антон понял, что он в полной заднице. Что всё то, что его раздражало в Арсении, оказывается, раздражало не просто так. Он переваривал всё это на пьяную голову, но сейчас на трезвую всё сложилось, и Антон понял плачевность своего положения. Когда это случилось? Когда он начал чувствовать эту тупую влюблённость, которую теперь просто так не засунешь в долгий ящик? Отстой. Вопреки здравому смыслу, Антон находит совершенно пустой диалог с Арсением в телеге. Тот «был в сети недавно», что не сильно добавляет энтузиазма. Собрав яйца в кулак, пишет «нам нужно поговорить». Без всех этих «приветов» и «как делов». Арсений отвечает минут через пять и так же сухо спрашивает: «когда?» У Антона тревожно сжимается очко. Он оглядывает квартиру на предмет срача и пишет: «сегодня. приедешь?». В ответ прилетает: «ок, буду в семь. дай адрес». До приезда Арсения Антон не может найти себе места. Трижды ест и потом так же трижды чистит зубы. Судорожно заправляет кровать новым постельным (ну, мало ли). В голову не лезет ни единой мысли о том, как начать диалог. Антон почти приходит к мысли из разряда: «Бля, брат, начиналось как рофл все это, но чет не рофл нихуя». Потом мысленно сминает эту гоповатую заготовку и выбрасывает в воображаемую урну. Что ж. Когда Арсений звонит в домофон, Антон готов креститься, хотя это ещё глупее, чем заправливание кроватей — он не верующий. Арсений поднимается, снимает обувь и замирает на пороге. Антон замирает тоже. — Чаю предложишь? — спрашивает Арсений в итоге. Выглядит он слегка помятым, но все таким же, сука, красивым. У Антона перед глазами всполохами мелькают картинки вчерашнего раскрасневшегося Арсения в отражении, и он безрезультатно пытается их сморгнуть. — Прости, мне жесть как неловко, — выдыхает Антон правду. По Попову становится видно, как он расслабляется от этого признания. У него опускаются напряжённые плечи. Антону тоже становится легче, и он тянет губы в подобии улыбки. А еще Арсений впервые без официального дресс-кода, а в толстовке, обычных штанах и в цветных носках с принтом. И это всё тот же Арсений, но это… другой Арсений. Сейчас видно, как что-то в нём меняется относительно Арсения на работе: добавляется какая-то мягкость, что ли. Антон думает об этом, пока ставит чайник. Попов падает на диван в прихожей, совмещённой с кухней, и тянет из коробки кусок пиццы, хотя и жуёт её без видимого энтузиазма — пытается занять руки. Антон наливает чай в кружки и ставит их на столик, забираясь на противоположную сторону дивана прямо с ногами. — Ну, о чем говорить будем? — спрашивает Арсений, откладывая уже подсохшую корочку на край коробки. Антон, как проглот, обычно доедает и её тоже. У Арса надменный тон, но уязвимое выражение лица. — О вчерашнем? — вопросительно тянет Антон. Если бы Арсений решил, что говорить им не о чем, он бы не приехал, но Антон все равно спрашивает: — Или думаешь, что не надо? Арсений вздыхает, поджимая губы, подтягивает к себе колено, обнимая его руками. — Да надо, конечно. Мне стоило бы извиниться, что я так себя вёл. Антон поднимает брови, думая, что ему послышалось. Вообще, он собирался извиняться, что перегнул палку. Арсений такого себе не позволял, а Антон был вчера примерно в одном метафорическом шаге от того, чтобы облапать его, как старый извращенец. Но изменения мимики Арсений расценивает по своему — как сигнал к продолжению. — Надо было остановиться раньше, но я поймал волну и изводил тебя. Мне было… прикольно тебя поддевать. Ты смешно злился и смущался. — Прикольно поддевать? — переспрашивает Антон. — Ну, ты… горячий, когда злишься, — говорит Арсений, смущённо утыкаясь лбом в коленку. Антон переваривает ровно секунду, прежде чем разразиться смехом. Арсений смотрит на него, наверное, как на умалишенного, но это уже не имеет значения. — То есть, подожди, — выдавливает из себя Антон. — Ты говорил мне, что я бездарь, потому что тебе нравился… я? Это же абсурд. Я думал, ты меня ненавидишь. Арсений теплеет щеками, но упрямо стискивает зубы. — Ну сначала так и было. Я изначально сорвался только потому, что ты на меня надавил, и я уколол в ответ побольнее. Взбесил меня. А потом… вот, — говорит он, а затем вытягивает ногу, пихая Антона пяткой в бедро. — Не смей ржать. Но у Шаста внутри коктейль из всего возможного, и он не может сдержать смех. — Я в ахуе, сорри, — выдавливает из себя Антон. — Я хотел извиниться за то, что вчера наговорил. Это было лишнее. Арсений чуть прищуривается и, кажется, разочаровывается. — Ну во всяком случае мне не стоило говорить это в такой форме и зажимать тебя, — пытается перефразировать Антон во что-то более конкретное. — Ты не зажимал, это я позволил себя зажать, — ухмыляется Арсений в ответ. «Вот же сука», — думает Антон, но уже с восхищением. — Я всё мучаюсь, почему ты меня поцеловал тогда? — спрашивает Антон. — Хотел выбить тебя из колеи. И, ну, про симпатичную мордашку я не врал. Конечно, продажи у тебя не из-за этого… — Из-за того, что я жалкий? Арсений снова пинается, но, кажется, расслабляется. — Че будем делать? — спрашивает Антон, пытаясь вложить в этот вопрос всю ситуацию в целом и их в частности, но Арс понимает и так. — Ну, для начала я куплю тебе такую же чашку. Бля, я так взбесился в тот момент, а потом полюбил её жесть. Она смешная. Антон фыркает, двигаясь ближе на диване. — Потому что ты казёл. Арсений смеётся в ответ, а потом привстаёт, чтобы сесть Антону на колени верхом. — Про бёдра я тоже серьёзно, — говорит Арсений, оставляя руки на плечах Шаста. Тот сидит, пытаясь переварить смену настроения. — Слишком? — спрашивает Арсений, склоняя голову вбок. У него растрёпанная неуложенная челка, которая съезжает на глаза. Антон присваивает ей эпитет «мягонькая», хотя ещё её не трогал. — Не, — говорит Антон, прислушиваясь к себе. — Просто не ожидал. Всё думаю, где подвох. Арсений улыбается, упираясь лбом в чужой лоб. Шаст чувствует тяжесть чужого тела и проводит по бёдрам, утянутым в скинни, ладонями. И это вау. — Ты меня так вчера и не поцеловал, — шепчет Арс, облизывая губы. Антон цепляется взглядом за это движение. — А я ждал. — Я планировал тебя подразнить, — шепчет Антон в ответ. — Получилось. — Но увлёкся, а потом обосрался. — Это у тебя тоже получилось. Антон ведёт руками выше, к лопаткам, потом забирается под толстовку, чтобы провести уже по голой коже. Арсений шумно разнеженно выдыхает. Это не похоже на вчерашнее, это лучше. — Я вообще дождусь? — шипит Арсений спустя минуту. — Посмотрим на твоё поведение, — говорит Антон, усмехаясь. Арсений кривит губы в улыбке и тянется первым, чтобы всё равно быть обманутым, — Шаст уворачивается, и тот мажет губами по щеке. Хотя это его, кажется, не останавливает. Ничуть не смущаясь, он скользит ниже к шее, прихватывает кожу зубами, а потом всасывает. Антон выдыхает от неожиданности. Руки сами по себе ползут к ягодицам, чтобы наконец сжать их в ладонях. Арсений довольно урчит, сильнее прогибаясь в пояснице. — Так и не поцелуешь? — спрашивает уже серьёзнее Арсений, отрываясь от шеи и тыкаясь носом в Антонову щеку. Начинает нервничать. Шаст запускает руку ему в волосы и наконец поворачивает голову, утыкаясь губами прямо в губы. У Арсения уязвимо трепещут ресницы, но уже спустя мгновение он чувствует себя увереннее, обвивает чужую шею руками и прижимается плотнее. Антон буквально чувствует эту перемену, скользит в чужой податливый рот языком и приглушенно мычит. После кучи недель этого непонятного напряжения между ними, поцелуй ощущается как глоток свежего воздуха. Антон крепче сжимает в руке ягодицу, тянет Арсения на себя, выше по бёдрам, и тот с довольным мычанием двигается, а потом отрывается, чтобы перевести дух. Антон на автомате тянется обратно, облизав губы. — Ща, подожди, — выдыхает он, тоже облизываясь, и вдыхает шумно носом. — Я поплыл. Антон фырчит ему в шею, поднимается выше, чтобы прихватить зубами мочку уха и оттянуть её под шумный вздох сверху. — Это вообще запрещённый приём, — шипит Арсений, но, как и накануне, все равно подставляет места для поцелуев. Антон в голове проводит параллели между саркастичным Арсением на работе и вот этим Арсением у него на коленях и приходит в восторг. — Могу его не использовать, — шепчет Антон прямо в ухо, а потом чувствует, как Арсений сжимает пальцы на плечах. — Только попробуй.