Ворон

В какой-то момент я, сгорая в жерле отчаянья, понимаю, что проще было бы шагнуть в окно. Нет, поначалу жизнь с Инахо не пышет грандиозными сюрпризами, если не считать его маниакального пристрастия к порядку и то, как он обустраивает мою квартиру и не берет с меня за это ни гроша. Я затаенно молчу, глядя как стремительно преображается мое жилое пространство. Святая вера в то, что эту каморку не спасет даже капитальный ремонт, внезапно сломлена и выброшена в небытие. Наверно, у Инахо золотые руки - он запросто чинит технику и клеит обои, застилает пол паркетом и перекладывает электропроводку, штукатурит потолок и заливает ванну акрилом. Он словно ходячая энциклопедия, которая никогда не устает. Я смотрю на все на это с отстраненным охуеванием. Для кого он это делает? Я не знаю его цели - да и с какой поры вообще мертвецов возвращают на землю? - но вряд ли он собирается жить в моей квартире долго. Так, неужели, все эти дорогостоящие преображения проделываются для меня? Зачем, если соседи сверху все равно изгадят потолок, а отсутствие у меня денег и навыков хозяйственности рано или поздно приведут квартиру в прежний убогий вид? Зачем напрягаться, честно? Разве у него нет своих дел? - Не такие уж и дорогостоящие, если следить за скидками, - отзывается Инахо, и я понимаю, что бормотал всю эту хуйню вслух. Стыдливо опускаю голову, нервно сжимая в руках чашку чая. Не то чтобы я не благодарен, просто никто ничего в этой жизни не делал для меня, и мне тяжело принимать такие подачки. - Что касается ремонта, то всему можно научиться. А соседи… с ними я поговорю. И он, накинув капюшон черной куртки, действительно позже поднимается к соседям сверху. Один единственный раз. После этого я днями размышляю, не убил ли он их, но потом случайно встречаю их на лестнице, когда хочу подняться на крышу, чтобы посмотреть на закат. Они отшатываются от меня через весь пролет и, повторяя сумбурные извинения, убегают к чертовой матери, спотыкаясь и перелетая через ступени. Смешок рвется с губ. Я еще помню боль от полученной оплеухи, и чувство запоздалой справедливости пьянит. Дни сменяют друг друга, похожие друг на друга и совершенно непохожие на мою прежнюю жизнь. В квартире теперь всегда тепло и убрано, и всегда есть еда. Инахо готовит сам, разместив в закутке кухни электрическую плиту на две конфорки и небольшой холодильник. Каждый день он балует меня разными блюдами, как верная жена, и даже не просит помыть за собой посуду, хоть и смотрит на меня с легким осуждением, когда я опускаю грязную тарелку в раковину и отступаю к постели. На самом деле, мне просто не по себе под его взглядом. Устыдившись, один раз я пытаюсь помыть посуду, но новенькая белоснежная тарелка выскальзывает из рук и разлетается на осколки, и я, испугавшись, хотя Инахо нет дома - он ушел за продуктами в магазин - лихорадочно собираю осколки и, как сумасшедший, прячу их; мне страшно. И страшно мне до сих пор. Ведь я еще помню, как однажды Триллрам, хвастаясь своим новым телефоном, впихнул мне его в руки, а я от неожиданности выронил его. И, хотя - повезло - на телефоне не осталось ни царапинки, Триллрам еще долго таскал меня за волосы, захлебываясь злобными матами. Я не хочу повторения. Не хочу провоцировать человека, у которого сумка набита пистолетами и патронами к ним, человека, который иногда уходит в ночи, вооружившись до зубов, и возвращается только под утро с изрешеченной одеждой и новым кожаным плащом под мышкой, а потом зависает в ванне, хладнокровно доставая из тела пули. Когда я вижу это, мне жутко - его раны и правда затягиваются, стоит только вытащить то, что мешает им затягиваться. Так что я лучше просто тихо пересижу в сторонке, читая какое-нибудь бессмысленное чтиво в интернете с экрана смартфона. В целом, все идет неплохо. Я обут, я одет, я сыт, и Триллрам не звонит мне и не пишет, очевидно, слишком занятый поисками Инахо; скорее всего, ближайший месяц он будет уверен в том, что я лежу где-нибудь в подворотне, обдолбанный напрочь той дурью, что он мне отсыпал в благодарность за наводку. Но я знаю, что идиллия никогда не длится вечно. И оказываюсь прав. На третью неделю нашего с Инахо сожительства я просыпаюсь с чувством тревоги и необъяснимой уверенности, что забыл о чем-то важном. Эта уверенность вынуждает меня ходить по квартире и заламывать руки, пока я не чувствую, как по спине катится холодный пот. Ну, конечно, осознаю с досадой - ломка. Она возвращается будто нехотя, но, как бы то ни было, возвращается, постепенно заполняя собой все мое существо. У меня дрожат руки и губы; дергаются колени, когда я пытаюсь сидеть недвижно, чтобы не выдать этого позора; я роняю ложку во время обеда и расплескиваю суп на стол. Странно, что Инахо просто смотрит на мое состояние и ничего не говорит. Он же собирался как-то помочь, нет? Но он только внимательно наблюдает за мной, и с каждым днем его молчаливое поведение бесит меня все сильнее. Даже зная, что большая часть моей злости вызвана ломкой, я не могу побороть разрастающийся в груди мерзкий ком несдержанности. Блять, мне хочется ширнуться. Мне нужно ширнуться, чтобы не поехать крышей. Я что-то там блеял о том, как хороша жизнь без наркоты? Идиот. В конце концов, не выдерживаю и начинаю шарить квартиру в поисках места, куда я заныкал проклятый наркотик, и - не нахожу. Там, где он должен лежать - за трубой в туалете, которую Инахо недавно покрасил - его нет. Сука, он ведь не трогал мои вещи? Не тронул же? Меня словно накрывает волной бешенства; мир заливает красным, и я, как безумный, выпрыгиваю из ванной, пересекаю комнату и хватаю руками Инахо за спину, выдирая его с табурета. А он, кажется, чинит старое радио, которое всегда висело в прихожей и никогда не подавало признаков жизни. Ликую я лишь секунду, пока чувствую, как тело под моими руками поддается, позволяя поднять себя на ноги, но та тирада, что хочет немедленно вырваться из меня наружу, полная желчи и обвинений и требований, обрывается в никуда. Секунда, резкое движение, подсечка, и я больно приземляюсь коленями на пол, а мои руки - скручены за спиной. Меня словно давит нечеловеческой силой, и я почти ору, барахтаясь в абсолютной хватке, пока Инахо тащит меня в сторону ванной комнаты. Крики мои захлебываются, как только он пихает мою голову под кран и открывает воду. - Дыши, - спокойно приказывает он. А у меня дежавю. Хотя вода в этот раз холодная, отрезвляет, и в ванной мы не сидим, и я даже не голый. Осознание своей тупости приходит потихоньку, и я громко смеюсь в истерике. Бля, я невозможно гордый придурок - на бессмертного захотел напасть? Впрочем, Инахо не дает мне, как следует, посмеяться над собой, снова пихает мою голову за волосы под воду, и я послушно плююсь. Да понял я, понял. Ну, ломка же, ну. Из ванной я выхожу совершенно разбитый и со стыдливо пылающим лицом, сажусь на постель. Жду, что Инахо меня отчитает или, наконец, разозлится, но вместо этого он приносит полотенце и сам вытирает мне голову, заставляя меня фыркать. Он слегка хлопает меня по щекам, поднимает мое лицо выше и, наклонившись ко мне близко, всматривается в глаза. Мне становится неуютно. Он так близко, что я могу чувствовать его теплое дыхание на щеках - какого черта мертвые дышат? - и вообще эта поза, словно он меня целовать собирается. От последней мысли хочется сложить губы в ироничной усмешке. Ты, правда, полон дури, Слейн, во всех смыслах. Такого как ты никто не сможет не то что полюбить - захотеть. - Завтра будет хуже, - неутешительно заявляет Инахо и отходит, возвращается за стол, чтобы вновь заняться починкой радио. Внутренне я соглашаюсь; я чую, что будет хуже. Облегчение временное, руки уже снова дрожат, а губы искусаны так, что живого места нет. Как же я себя ненавижу. Ну какого черта Инахо ворвался в мою жизнь? Разве не проще было пустить мне пулю в лоб в отместку? Найти укрытие в городе не так уж и сложно, не будет же Триллрам прочесывать каждую квартиру. Так зачем он выбрал меня и накормил странными обещаниями? - Почему я? - выплевываю судорожно. Желание понять скребется чесоткой по всему телу. Я зарываюсь в одеяло угрюмой развалиной, обнимаю колени, чтобы пальцам неповадно было нервно скрести ногтями по старым шрамам, и оттуда наблюдаю за Инахо. Он не торопится ответить, перебирает замысловатые части радио, какие-то проводки и цилиндры - чтоб я знал, как эти части правильно называются; в детстве я вообще мечтал работать в зоопарке, поэтому уровень моего ай-кью сейчас стремится к нулю. - Раз ты ставишь вопрос так, - наконец отвечает он, неторопливо поднимается и втыкает вилку от радио в удлинитель. - Тогда ответь - а почему не ты, Слейн? Радио кряхтит, и Инахо крутит колесико, видимо, чтобы поймать ближайшую волну. Секунду спустя безмолвие моей преображенной квартирки прерывает незнакомая мелодия. Я так давно не слушал музыку, что меня прошибает ее красотой и отчаянными нотками. Вокалист поет что-то о безумце и ложном свете, о сне и были и об уставшей душе. Ха, как удивительно точно это описание подходит мне. Я всего лишь мотылек, у которого только одна дорога - лететь на пламя. Почему не я? Смотрю на Инахо, пока песня заполняет тишину. Потому что я не достоин. Потому что я дерьмо, а не человек. Потому что я наркоман и совершенно ненадежен. Я не тот, кому можно довериться. Я предатель. Во мне нет ничего хорошего. Я урод, не заслуживающий этой жизни. Я отравляю всех вокруг ядом своей грешности. Я пустышка и трус, неспособный закончить всю эту муку, длиною в жизнь. Да я мертвее бессмертного, Господи. Тем не менее, когда я открываю рот, чтобы озвучить эту болезненную исповедь, я вдруг понимаю, что она полностью состоит из моих чувств, моих эмоций, а не из того, что можно назвать фактами или логикой. Да, я могу предать Инахо, но сделаю ли я это? Да, я дерьмо, но это, опять же, не значит, что мне запрещено помогать ему. В больницах ведь тоже лечат преступников. Просто никто никогда не выбирал меня. Молчу под цепким взглядом Инахо, а потом отвожу глаза. Вот как. Значит, по его логике я достоин доброты. Чудно. Хотя это в какой-то мере успокаивает, потому что я не особенный. На моем месте мог оказаться любой человек. Поворачиваюсь к Инахо спиной и утопаю в одеяле, прячу под ним нос и свое худое измотанное тело. Если еще пропихнуть ладони между бедер, то какое-то время, наверно, удастся пролежать недвижно, пока ломка вновь не ударит в голову. Надолго меня не хватит, но я постараюсь. Слушаю, как Инахо передвигается по квартире, занимается уборкой и своими делами, готовит. Слушаю я и музыку, и она неплохо отвлекает: перебирать в голове слова песен и почти ни о чем не думать успокаивает. На самом деле, это так странно - чувствовать присутствие другого человека рядом, чувствовать, как знакомое до боли пространство покоряется кому-то. Я так долго мечтал быть не один, что теперь, когда моя мечта исполнилась, не знаю, как реагировать. Как-то криво эти мечты исполняются - или совсем не в том виде, в каком хотелось, или когда уже и не нужно. Закрываю глаза, выдавливаю смешок. Неблагодарная ты скотина, Слейн. Наверно, я засыпаю, потому что когда в следующий раз подскакиваю на постели, в комнате уже темно. Меня трясет; футболка липнет к спине; дыхание срывается хрипами. Тяжесть расплавленным металлом выворачивает внутренности, вырывая с губ стон. Кусаю нижнюю губу до крови и ползу прочь с постели, пока глаза лихорадочно метаются из стороны в сторону в поиске чего-то, что сможет утолить прожорливую боль. Плечо больно врезается в пол, но плевать. Потому что впереди, на расстоянии лишь пары шагов, я вижу Инахо. Он стоит рядом с окном, застегивает перчатки на запястьях, уже в своем длинном плаще и тяжелых сапогах. На лице - аккуратная маска из белого грима и черных линий и, то самое, холодное выражение глаз. Мертвец выходит на охоту, стоит ночи устлать землю. Так было вчера и позавчера, так будет сегодня и на следующий день; у Инахо все четко по графику, будто ночь - единственное время гнева. Но, конечно, это лишь мои блядские пустые мысли. В том, что убивать Инахо ходит ночью, нет ничего странного. В темное все кошки серы, а уж поймать птицу в ночном небе? Пфф. Смотрю на него снизу вверх, упрямо сжав губы в жалком порыве гордости - ее ошметков. Оставит ли он меня гнить тут от ломки или все же поможет чем-то, как обещал? Я ни за что сейчас не разомкну рта и не стану умолять - это бесполезно, потому что, я знаю, как сейчас выгляжу. С каким умоляющим выражением лица я на него смотрю. Как все мое «я», все мое предательское естество жаждет вцепиться в его тряпки и не отпускать, умоляет его сделать чудо. Как в тот первый день, когда он вытравил яд из моих вен. Когда он делает шаг навстречу, сердце ухает в пятки. Как-то запоздало до меня доходит, что отвлекать убийцу, собирающегося на дело, наверно, не слишком здраво. Я вспоминаю, как обманчиво мирно, по-домашнему, Инахо выглядит, расхаживая в треклятых оранжевых пижамных штанах, и этот его образ никак не вяжется с тем, что я вижу сейчас. Панцирь из черной кожи скрипит, когда он двигается; растрепанные черные волосы похожи на угрожающе растопыренные перья; черно-белый грим надменной маской прячет те единственные проблески человечности, что можно рассмотреть, когда он занимается домашними делами. Он хватает меня под плечо безмолвно, перетаскивает прямо по полу, вплотную к окну. На секунду мне кажется, что он сейчас просто выкинет меня наружу, как ненужную, надоевшую куклу, но вместо того, чтобы вышвырнуть меня, как мусор, он присаживается рядом на корточки. Звякает металл. Я в неверии опускаю взгляд на правое запястье; даже агония лихорадки притухает, вытесненная изумлением. - Это, что, шутка такая? - спрашиваю я хрипло. Слова даются тяжело, словно за секунду я напрочь забываю как говорить. - Нет. Это самый логичный и быстрый способ пережить ломку, - поясняет он, исчезая во мраке квартиры, шумит чем-то за ширмой кухни, будто птица, добравшаяся до чужого стола и исследующая добычу. В его голосе ни капли эмоций, ни капли раскаяния. - Оградить твою свободу. Оградить от любых попыток достать наркотик. Переждать. Дальше будет проще; дальше только сила воли. - Сссссука! - шиплю я, как змеи из моих кошмаров, пытаюсь вывернуть запястье из наручников, но тщетно. Я надежно прикован к батарее. - Сними это с меня! Инахо никак не реагирует на мой гнев. Ставит наполненную бутылку воды рядом со мной, выпрямляет спину. - Я вернусь под утро. - Не вздумай оставлять меня тут! Я тебя сдам, слышишь, тварь, сдам! - я кричу так, что срываю голос, извиваюсь телом в попытке достать ублюдка, желая хотя бы успеть пнуть его по ноге. Но, увы, он уже сидит на карнизе в проеме окна, смотрит на меня сверху вниз - пристально, склоняя голову на бок. Мне чудится насмешка, когда он бросает мне вызов. - Попробуй, Слейн Троярд. Рычу, рвусь ухватить его свободной рукой, но поздно. Стоит мне моргнуть, и я понимаю, что в квартире я один. Один на один с агонией ломки. Смеюсь до слез, перекатываясь на живот, кричу, бью кулаком по полу, выкручиваю прикованную руку, а затем и все тело в попытке обрести свободу. Крик сменяется на удушливые слезы, затем снова на гнев. Захваченный острой жаждой ширнуться, разум меркнет, отдавая власть безумию, в котором сгорает мое тело. Меня выгибает и корежит; даже боль в руке, которую я безостановочно пытаюсь оторвать от тела, чтобы освободиться, теряется под натиском ломки. Сколько я так бьюсь, пойманный в силки? Не знаю. Мое «я» ухает куда-то в бездну небыли, и в эту долгую ночь - или дни? - я никто. Безликий урод; насекомое с переломанными крыльями, корчащееся в предсмертии; никчемная падаль - хотя даже у падали куда больше величия и гордости, ведь она, по крайней мере, борется за свою жизнь - испражняющаяся под себя. Время превращается для меня в ничто. Есть только боль и ярость, дикие крики и сорванное дыхание, вонь мочи и пота. И все это мое - низменное, мерзкое, унизительное, прогнившее и пустое. Квинтэссенция всей моей глупой бессмысленной жизни. Не знаю, какой по счету идет день. Не знаю, почему я до сих пор не сдох. Зрение неожиданно проясняется, и я вижу Инахо, лежащего рядом со мной на полу. На нем знакомая мне пижама с апельсинами; рядом валяются тряпки и пластиковые бутылки из-под воды. Вонь отступает, и с долей растерянности я понимаю, что одет в чистую футболку и штаны, а под голову подложена подушка. Проверяю руку - нет, все еще пристегнута к нижней части батареи, но посиневшее запястье обернуто странным компрессом. Боли в запястье почти нет, чего я не могу сказать об остальном теле. Меня будто избивали несколько дней подряд; иначе я не могу описать свое состояние. Огни ночного города плывут по потолку, скромно заглядывают в комнату через открытое окно. Чувствую на коже прохладу осеннего ветра; зима совсем не торопится в этом году. Не понимаю почему, но мне вдруг становится страшно. Так страшно, как никогда не было в жизни, даже когда меня, обколотого, вжимали лицом в пол и рвали-рвали-рвали изнутри пониманием невозможности повернуть время вспять. - Ты не уйдешь? - спрашиваю. Корочка на искусанных и ссохшихся губах трескается; привкус крови наполняет рот. - Не в эту ночь, - он соглашается легко, будто так и должно быть, будто ждал этого вопроса. Взгляд его алых глаз спокоен; почему-то мне представляется распускающееся поле маков после шторма. Забавно. Я разве вообще когда-либо видел маки? Не помню, чтобы выезжал на природу. Этот проклятый город сковал и держит меня с самого детства. - Мне хреново. - …Все пройдет, - Инахо отвечает не сразу. Тянется одной рукой к моей голове - я жду удара, но, но - он зарывается пальцами в мои волосы и гладит меня по голове. Это абсолютно незнакомая мне ласка натягивает что-то во мне до предела. Я размыкаю губы, задыхаюсь от слез. - Все проходит; иногда нужно просто подождать. Как странно. Этот совершенно незнакомый мне человек - мертвец, убийца - лежит рядом со мной уже который день, не отходит от меня ни на шаг. Он поит меня, подтирает за мной дерьмо, выслушивает мои лихорадочные бредни. Что он, мертвый, видит во мне? Что он видит во мне, чтобы гладить мои волосы так - ласково, осознанно, упрямо? Все мое существо тянется навстречу этой ласке, этому невозможному человеку. Я подтягиваю колени к груди, сворачиваюсь в клубок, подставляю затылок под его ладонь - стыдливо, глотая слезы, молчаливо выпрашиваю ласку. Он не отказывает мне. Гладит меня по голове всю ночь, пока я вновь не проваливаюсь в забытье. Инахо расстегивает наручники только на десятый день. Я едва вспоминаю, как это - стоять, но, наконец, мы замираем посреди моей комнаты друг напротив друга. Он не извиняется за то, через что заставил меня пройти, хотя я и не жду извинений. Я сам впустил его в свой дом. - Ломка останется надолго. Может, навсегда. Но теперь у тебя есть выбор. Я опускаю голову, сжимаю локоть, впиваюсь в шрамы ногтями. Он прав. Меня все еще трясет; я все еще хочу сорваться с места в поисках дозы, но… жажда в теле ослабла - ослабла до той степени, когда ее можно контролировать. Мне плохо, меня тошнит, я устал и по-прежнему не вижу смысла в своем существовании, но… физически, думаю, что могу сдержаться. Если захочу. И мне опять хочется плакать. Наверно, потому что все происходит не так, как я себе представлял. Чудо происходит не так, как в сказках происходят чудеса. Мечта сбывается не так, как мне хотелось. Рядом со мной не близкий человек, и надежду дарит не тот, кому я могу открыто взглянуть в глаза и сказать «спасибо», с кем могу пойти дальше по жизни, держась за руки. Как и все в моей жизни - все происходит криво, чудно. Но все же… Чудо приходит. Мир погружается в незнакомое марево теплых осенних красок, неожиданно оставляя меня в эпицентре бытия. Утром Инахо хватает меня за капюшон ветровки и выводит наружу - под желтое солнце, играющее красками в окнах соседних домов. Я щурю глаза, прикрываю их ладонью - будто впервые выхожу на улицу после долгого сна. Теряюсь, не знаю, куда идти, нервно сжимаю пальцы, послушно следую за Инахо - в обыкновенных джинсах и бежевой куртке он легко сливается с толпой. Он ведет меня по залитым светом улицам, где нет места теням и грязи; под ногами шуршат еще неубранные разноцветные листья, и я растерянно смотрю на то, как зарываются в них носки моих кед. Мы заходим в магазины, рассматриваем прилавки; Инахо что-то покупает, пока я потерянно брожу вокруг, спрятав руки в карманы. В какой-то момент он останавливает меня и молча пихает в мой рот леденец на палочке. Я зависаю, как идиот, с красочным леденцом во рту - он вытянутый в форме спирали и розово-бело-красный; такие, наверно, покупают детям. Кажется, что уголок губ Инахо дергается, но я не успеваю разозлиться - на языке играет давно позабытый клубничный вкус, и, вместо того, чтобы швырнуть леденец в Инахо, я беру его за палочку и - ем. Щеки пылают, но я не помню, когда в последний раз пробовал что-то сладкое. В конце концов, кто я такой, чтобы отказываться от подачек человека, вернувшегося с того света? Мы гуляем по городу, сопровождаемые ласковым солнцем и бескрайним голубым небом. Я быстро устаю, но Инахо будто чует мое состояние и каждый раз находит то лавку, то пекарню, то ступеньки, на которых можно перевести дыхание. Я ни о чем его не спрашиваю, послушно сижу, чувствуя, как его плечо прижимается к моему плечу. Мы почти не говорим, но благодаря тишине я не ощущаю себя неуютно. Словно жизнь, она и должна быть такой - неторопливой, размеренной, теплой и не-одинокой. Сейчас неважны «почему» и «что дальше»; кажется, что мы оба замираем в моменте, когда можно просто «быть». День растягивается до бесконечности, и я в нем впервые не вещь и не отброс, а - спутник. Инахо кормит меня в кафе обедом, ведет в парк, где есть пруд, сует в руки упаковку замороженного гороха - и я, чувствуя себя еще большим придурком - послушно кормлю уток. О целесообразности своих действий я, пожалуй, задумаюсь потом, а сейчас я брожу по парку в компании с бессмертным, и мне - хорошо. Теплый ветер ложится на лицо; лучи солнца зайчиками пляшут по петляющим дорожкам. Инахо шуршит пакетом в руках, и делится со мной выпечкой. Я смотрю на него из-под растрепанной челки, жадно поглощая булку. Несмотря на бесстрастное лицо, Инахо сейчас совершенно не такой, как ночью. В его плечах нет напряжения, и в глазах не чернеет бездна пустоты. Он - обычный человек, вышедший на прогулку в свободный день. Взъерошенный, неспешный, даже немного симпатичный, если не вспоминать о том, чем он занимается по ночам, и мне вдруг приходит в голову мысль. Глупая, как и всегда. Интересно, не будь я наркоманом, а он - мертвым, мы могли бы подружиться? Если бы оба вели обычную жизнь. Осознание невозможности пронзает грудь острой горечью, но Инахо внезапно хватает меня за руку, и я задыхаюсь, потому что в следующий момент оказываюсь звеном в хороводе танцующих людей. На площадке парка идет какой-то праздник, и пространство вокруг заполнено декорациями, народной музыкой, смехом и водоворотом неумолимого движения. Пытаясь игнорировать то, что с одной стороны держу за руку незнакомую черноволосую девушку, а с другой - Инахо, я быстро подстраиваюсь под движения хоровода, и меня уносит в пляс безудержным течением танца. - Какого черта мы делаем? - спрашиваю я отчаянно, пытаясь перекричать музыку. - Живем, - отвечает Инахо, прожигая меня внимательным птичьим взглядом, и я падаю в эту бездну без права выбора. Когда мы выбираемся из толпы, я едва могу дышать, но все мои возмущения тонут в стакане лимонада со льдом, который Инахо приносит мне, пока я выплевываю легкие. Спасительный холод обжигает горло, но, стоит мне поднять взгляд на Инахо, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю, я понимаю, что вместо слов по моим щекам катятся слезы, а все ругательства и обвинения застревают в горле бессмысленным комком. Инахо тянет меня за ветровку - прочь-прочь-прочь от людей, за заросль росистых ив у пруда - и там, в укромной прохладе и тени, я ломаюсь. Не понимаю, что на меня находит, почему слезы душат меня без видимой причины, но я не могу остановить этот необъятный поток. Он пронзает меня от макушки до пят странным тоскливым теплом и правильностью. Словно я должен быть тут - всегда должен был быть тут - танцевать наравне с другими людьми под осенним солнцем, улыбаться, сжимать чью-то руку, творить, жить, любить. Быть счастливым. Вот каким должен был быть мой выбор - путь, который я похерил, не успев даже на него ступить. Под ногами разверзается бездна понимания, опутывает слабостью колени - и через нее не перепрыгнуть и не убежать. Невозможно вычеркнуть себя «до» и невозможно не помнить себя прошлого «после». Этот невообразимый груз давит на плечи, швыряет меня об землю, но я не падаю. Я открываю глаза, когда мой нос утыкается в чужое плечо, а за спиной смыкаются руки. Для уже умершего Инахо - поразительно теплый, и я впиваюсь пальцами в его куртку на локтях, сминаю ткань. Мне кажется, если я сейчас отпущу его, то уже никто и никогда не соберет меня по частям. Я - заверть осколков, острых и мутных, которые этот мертвый человек напротив меня зачем-то собирает заново. - Ты еще жив, Слейн, - говорит Инахо спокойно, обнимает меня, как будто такие крепкие объятия - это что-то в порядке вещей. Над головой шелестят ивы, прячут нас от мира. Дыхание Инахо ерошит мои волосы на виске; ладонь скользит вдоль позвоночника осознанной лаской - вверх-вниз, до бесконечности. Я вжимаюсь в него - просто потому что можно, потому что в эту секунду своей жизни вместо того, чтобы пустить пулю мне в лоб, этот невероятный человек - мертвец - делает выбор быть рядом со мной и держать меня, пока не закончатся слезы. И позже, когда уже темнеет - может быть, потому что домой мы бредем очень медленно, и я все еще выгляжу расстроенным и убитым - Инахо останавливается посреди дороги, поворачивается ко мне и говорит, - Ты когда-нибудь ездил на мотоцикле? - … Что? - Жди тут. Я послушно остаюсь стоять на тротуаре в растерянности. По правде говоря, мне хочется упасть на кровать и забыться, зарыться в одеяло и не думать сегодня больше ни о чем, но я не могу уйти без Инахо, не после того, как выплакал всю мою паршивую жизнь в его плечо. Я смотрю на то, как зажигается свет в окнах, как потихоньку пустеет улица, а беззвездная чернота неба накрывает город. После долгого дня, проведенного вместе с Инахо, мне неуютно быть одному, и это странное чувство. Мы почти не знаем ничего друг о друге, и дорога нам обоим явно не в рай, но отчего-то мне уже не хватает его. От этой мысли становится страшно, но я не успеваю сгореть в запале испуга. Инахо останавливает мотоцикл у края тротуара, под светом оранжевого фонаря, ставит одну ногу на землю. Не знаю, где он успевает избавиться от куртки и раздобыть перчатки без пальцев, но он остается в одной черной рубашке, рукава которой закатаны по локти, и выглядит круто. Мотоцикл под ним ему под стать - явно не спортивного, больше классического вида - мощный, массивный и с первого взгляда как будто даже новый, даже колеса не покрыты пылью. Не прямиком из салона ли? - Запрыгивай, - предлагает Инахо. И я в каком-то трансе иду к нему, перекидываю ногу через сиденье, сажусь за его спиной. Плечи нервно дергаются, но я обвиваю его живот руками и прижимаюсь к его надежной спине. Вечерние краски расплываются в потоке движения; мы летим по городу, нарушаем правила - без шлемов, игнорируя редкие светофоры, взрезая ветер и огни. Город скукоживается, съеживается, отползает, уступая место освещенной трассе, утопающему во мраке ночи полю и далеким неведомым огням. Инахо ловко обгоняет редкие машины, а я оборачиваюсь через плечо и смотрю на то, как стремительно исчезает мое прошлое, а вместе с ним и вся позорная грязь. Вжимаясь подбородком в плечо Инахо, смутно надеясь, что не помешаю ему рулить мотоциклом, хотя идея помереть в данную секунду, когда мотор ревет свободой, а ветер победно свистит в ушах, не так уж и плоха. Хочется, чтобы эта ночь длилась вечно. Хочется, чтобы смог отступил, и на небе загорелись звезды, чтобы можно было, как в детстве, задержать дыхание и поймать взглядом падающую звезду. - Уже поздно, - кричу я, стараясь перекричать шум мотоцикла и ветер. - Ты не уйдешь сегодня? Инахо молчит долгую минуту, затем чуть подается назад, расслабляется, словно специально подставляет мне плечо, чтобы я и дальше мог на него опираться. - Сегодня, - отвечает он, запрокидывает на мгновение голову и тоже смотрит в небо. - Пожалуй, нет. Впереди ворон выныривает из темноты, приземляется на изгиб высокого столба, складывает крылья и остается сидеть на нем. Мы проносимся мимо на мотоцикле; я оборачиваюсь - птица смотрит нам вслед.