Перо за ухом

Ещё тогда в других глазах он читал жалость и сочувствие, и только один человек оставался невозмутим. Больно, наверное, лететь на бешеной скорости вдоль земли. Этот странный человек со шляпой с широкими полями всего раз коснулся Кавеха — чужая сила торжествующе изменила траекторию, запустив в свободный полет. Кавеху неприятно вспоминать об этом — он и не помнит почти. Хоть третий раунд закончился несколько часов назад, картинка воспоминаний стремительно тускнела, оставляя за собой лишь эмоциональный фон, давящий на грудь. Нужно вспомнить, как дышать. Нужно попить воды. Нужно посчитать предметы определенных цветов... Нет, это когда все совсем плохо. Позабытая теснота внутри вынудила на секунду задуматься — только секунда, и контроль был потерян вновь. За это мгновение рука взмыла к уху, достала перо, вернулась обратно. Синева приятно занимала взор. Ненадолго. Больно, наверно, собирать телом каждую кочку и привычно не думать о себе. О соперниках, о соревновании, о диадеме, об отброшенном мехраке, о выигрыше, о зелёных глазах, которые следили за каждым его движением. Тяжёлое дыхание с хрипом вырывается из груди, от многочисленных ушибов расходится болезненная пульсация. Сколько он уже сидит неподвижно? А для чего вести подсчет? В доме он один, одним и останется — у аль-Хайтама определенно много дел в связи с окончанием турнира. Но всё-таки Кавех надеялся, что боль утихнет сама, если её не тревожить. Эта надежда дала негласное разрешение на безлимитное произрастание на плодотворной почве — боль получила в пользование участки невообразимых масштабов и занялась ими в ту же секунду. Перо рубило крепшие на глазах ядовитые лозы, замедляя темпы роста. Перо щекотало пальцы, одаривая их слабо различимым теплом. Опахало мялось и скручивались под напором, но пока не сдавало позиции. Четыре счета на вдох, задержка дыхания — одна секунда, четыре счета на выдох. Теория звучит просто — Кавех одним движением стирает пыль с давних воспоминаний, пытаясь воспроизвести и не потерять контроль. Больно, наверное, разрываться от головной боли, которая противоестественно давила на все части тела, заставляя забывать себя, подчиняя безнадёжным идеям. Какой из него был бы архитектор, если б он принял все разочарование от великого мудреца? Как можно творить прекрасное с осознанием того, что все это — бессмысленно? Никакие деньги мира не стоят отказа от своих идеалов. Так почему даже с отказом Кавеха ничего не изменилось? В голову впивались раскаленные иглы, стоило чуть сильнее задуматься над правильностью выбора, а окрепшие лозы сдавливали ребра, и Кавеху казалось, что он как наяву слышит их треск. Осталось дождаться финального щелчка, который обозначит его полный провал в заведомо проигрышной битве. Беспокойство накатывало волнами, предупреждая об опасности. Бородки пера разъединились, и пальцы скользили сквозь них. Перо. Легкое, мягкое, родное. Осело в руках подобно звезде с неба и мгновенно сделалось «якорем». Желания не исполнило, но при контакте одаривало иррациональным чувством безопасности. Чуть меньше ладони, длинное, сочетающее хрупкость и удивительную стойкость стержня. В дневном свете всегда были видны переливы от изумрудного до глубоко синего. Продолжительный овал на темнеющем конце обрамлялся белым в несколько оборотов. Чистейший белый, который не тускнел и не пачкался при любых условиях, даже после боя в третьем раунде. Глухой хруст — ломаются ребра или стержень пера? Обезумевшие лозы вернули власть, неимоверно быстро восполняя утраченные части. В ответ на это страх выливался в ощутимую отдышку — он должен был уже отдохнуть... Кавех правда старается. Пытается выровнять дыхание, почувствовать сжатые кулаки, унять головокружение. Воздуха катастрофически недоставало. Хотелось почувствовать знакомую невесомость пуха на опахале, которая вынуждает прислушиваться к ощущениям как нельзя сильнее, чтобы различить неуловимые касания, ощутить их в возможной полноте. Долгожданное начало: одна секунда, две — кажется, что он прорывается через плотные заросли, три — взгляд падает на вздымающущуюся грудную клетку — это странно успокаивает, четыре — пик, задержка — всего лишь короткий миг. Глаза перемещаются на дрожащие руки, отчаянно сжимающие драгоценное перо. Поломанное. Пальцы ощущают лишь открытый перелом, неестественный сгиб, и что-то внутри привычно ломается, канув в бездну. Судорожный выдох — Кавех срывается. Не вышло. Знакомый треск растущих растений как рвущиеся от физического воздействия сосуды. Бешеный стук сердца, вызывающий громкий шум заражённой крови в ушах, которая яростно стремится доставить кислород к мозгу. Цветы в лёгких — давящие и лишающие воздуха. В глазах темнеет, но яркая вспышка озаряет сознание. Воспоминание. Его любимое перо — такое же красивое, длинное, ровное. Красивый аль-Хайтам, равнодушно переворачивающий страницу. Глаза бегают с удивительной быстротой, будто читает он не очередной научный труд, а лёгкий любовный роман. Кавеху скучно. Одно из его любимых перьев поломалось, он горько оплакивал потерю, пока аль-Хайтам в своей циничной манере не назвал его элемент атрибутики бесполезным, посоветовав и вовсе отказаться от ношения подобных вещей. Стерпеть этого Кавех, конечно, не мог. Между ними разразилась очередная ссора, в результате которой аль-Хайтам достал книгу и показательно замолчал, игнорируя все последующие реплики соседа. Кавеху быстро наскучил спор с самим собой. Он несколько минут помаялся от безделья — сам же взял пару выходных, сам страдал от этого. А после вновь подсел к аль-Хайтаму, удовлетворённо отметив полное игнорирование своей персоны. Рука машинально потянулась за ухо, достав новое перо — в этот раз его тянуло на синий. Одной рукой Кавех подпёр подбородок, другой — принялся елозить кончиком пера по внушительным мышцам аль-Хайтама. Обводит по обнаженной части, по контуру, ведет вниз по ткани перчатки к предплечью, болтает расслабленным запястьем в слабом нетерпении, повторяет маршрут. С трудом сдерживает разочарованный вздох, чуть заломив брови — аль-Хайтам определенно не боится щекотки. Однако глаза ловят секундную иглу чужих переместившихся зрачков — за ним точно следили, но знай бы Кавех аль-Хайтама чуть меньше, то не заметил бы этого еле различимого знака внимания. Может, всё-таки терпит? Кавех напряжённо думает, машинально обводя кончиком чужие костяшки свободной руки, ведёт вдоль тонких пальцев, задерживается у видимых аккуратных ногтей (которые не скрыты тканью). Тоненькие бородки задевают окольцовывающий пальцы металл, и Кавех засматривается на их плавное поочередное движение. В голову, наконец, приходит идея, и он многозначительно склоняет голову, смотря с прищуром ощутимого интереса. Перо пропадает — аль-Хайтам не двигается — не двигается весьма неестественно. Будто замирает, насильно покрывшись камнем, старательно контролируя себя. Кавех улыбается уголком губ, поддаваясь минутному желанию, берет перо в другую руку и тянется к чужому лицу. То — слишком далеко, и Кавех плавно пододвигается тоже, почти соприкасаясь с чужим бедром своим. Разворачивается всем телом от стола, пару секунд рассматривая будто вымеренные до идеала симметричные черты лица. Приопущенный взгляд невозмутимости и бесстрастия, вразрез со зрачками, режущими острыми линиями по строкам книги. Небрежные пепельные пряди, закрывающие часть лица — у аль-Хайтама всегда одна и та же прическа. Приподнятые скулы; не тонкие, но и не пухлые губы; яркая, пышущая жизнью, зелень глаз, такая непохожая на характер хозяина. Кавех вздыхает, немного восхищённо и немного завистливо. Одергивает себя, напоминая о своей цели, не давая просочиться лишним мыслям об их катастрофически близком положении относительно друг друга. Уже увереннее Кавех обводит высокие скулы, играется с кончиком ниспадающего локона — но тот слишком объемный и тяжёлый, а перо ломать не хочется. Поэтому он ведёт к чёткому изгибу бровей, касается чуть видной вертикальной складки, продлевая ее, перемещается с переносицы к кончику носа, делает пару коротких движений, щекоча. Аль-Хайтам фыркает, забавно морщась, и посылает Кавеху взгляд полный вопросительного недоумения из-под длинных смоляных ресниц. Тот мстительно усмехается, сверкая насмешливыми глазами, — молчание было нарушено слишком красноречивым взглядом, — но перо опускает. Кавех мог бы отодвинуться, записать себе очередную победу и заняться более полезным делом, но теперь он просто не мог остановиться. И когда аль-Хайтам вновь погрузился в книгу, Кавех продолжил. Перо резко взметается, снова перемещаясь к белой коже, только теперь — к опасно оголенной шее. С усердием закусив губу, Кавех следит, не отрываясь, за перемещением кончика, очерчивающего углы подбородка, за движениями острого кадыка под кожей. Волна жара нахлынула внезапно, руки вспотели, а взгляд, казалось, не различает реальность и вымысел — ему мерещилась дрожь на чужой коже. Кавех завороженно ведёт ниже, к вырезу ворота, к часто вздымающейся груди. Внезапно, его запястье резко перехватывают, сжимая до ощутимой боли — Кавех поднимает взгляд и чужие, опасно потемневшие глаза болезненными иглами впиваются под кожу, вызывая ответную дрожь. Аль-Хайтам что-то говорит. Смотрит прямо и беспрекословно. Кавех завороженно наблюдает за буйством природы в широко распахнутых глазах. Он медленно выпускает губу из прикуса и с паникой видит, как чужой взгляд ощутимо за нее цепляется. Аль-Хайтам тянется к нему, Кавех — от него. Пытается освободить руку, но стальной захват не расслабляется ни на секунду. Аль-Хайтам останавливается у его уха и, растягивая слова, напоминает о чем-то, чем-то важном — и Кавех натурально охает, вспыхивая: и правда, забыл. Аль-Хайтам молчит пару секунд, сверля нечитаемым взглядом. Второй рукой кладет книгу, из ослабленных пальцев выдергивает перо и сам заправляет за ухо, оставляя Кавеха в недоумении, с лёгким румянцем — и отпускает запястье. Кавех часто дышит. Выныривает из воспоминаний, пытается не отключиться. Это был его предсмертный свет в тоннеле? Какой-то слишком позитивный и неоправданно трогательный — он ждал увидеть какой-нибудь переломный момент из своей жизни, самый наиважнейший и свидетельствовавший о его не зря прожитых годах. Кавех не хотел умирать. Боялся смерти. От этого страдал сильнее: дрожь, отдышка, непослушное тело, испарина, жжение — где? — он не понимает. Поломка, сдвиг, колоссальное напряжение, работающее на всю мощность сердце, колотится где-то в горле — наверное, это и есть тот ком, мешающий говорить. Кавех шепчет, шепчет, шепчет — бред? — дыхание? — руки? Тяжесть в груди. Тяжесть на груди. Как сквозь его жар пробивается инородное тепло? Голос — низкий, как сквозь стену. Тихий донельзя, но почему-то кричит. Можно ли кричать шёпотом? Руки прижаты к рёбрам — те ещё целы? Четко и отрывисто (но все ещё тихо) голос приказывает — странный приказ, называющий лишь цифру. От одного до четырех, от четырех до одного. Грудь вздымается под чужой ладонью, и Кавех чувствует согревающее тепло. Дышит. Он дышит медленнее, пытается понять, как подчинить работу лёгких себе. Лоза выжигается чужим теплом, которое окутывает с ног до головы, преследует везде, на каждом сантиметре тела. Грудная клетка вздымается на раз, продолжает — на два, не останавливается на три, замирает на четыре. Секунда задержки. Медленный выдох, осторожный, до боли выверенный. Щупальца лозы, источающие яд тревожности, нехотя отступают. Кавех с болезненным отчаянием дышит. Кажется, будто это не прекратится никогда, но чужие руки выбивают в нем ощущение реальности. Кавех рассматривает дрожащие пальцы, и его запястья стискивает чужая рука. Он не теряет сознание, не умирает, только дышит — ровно и фанатично правильно. Одержимость дыханием вытесняет остальные мысли. Воздух идёт через нос - гортань - трахею. Разделяется надвое через бронхи, расширяет лёгкие, ребра, опускает диафрагму. Казалось, сердце сходило с бешеного ритма. Казалось, что постепенно воздух начал доходить до мозга, сводя на нет головокружение. Ослабевали узы страха и паники, с шипением и треском уступали захваченную территорию. Теснение в груди проходило. Кавех впервые расслабляется. Откидывается на чужую грудь и благодарно жмурится, сдерживая порыв ещё и зарыдать. Кавех знал, что делать в таких ситуациях. Знал, но банально терял себя в охватывающей панике — стресс не давал сосредоточиться и вспомнить, и как же удивительно, что чужие объятия помогли найти путь к осознанности. Хотя точнее сказать вынудили. Заставили. Кавех устало обвел взглядом их положение. Аль-Хайтам прижимался к нему со спины — одна рука стискивала плечи, другая покоилась на груди. Бедрами он фиксировал ноги Кавеха. Слабая усмешка — Кавех смотрит наверх, упираясь в подбородок. Его движение замечают и сами тянутся к плечу, кладут туда голову. Кавех чувствует чужое дыхание, от него шевелится прядь волос. Он коротко выдыхает, медлит, прислушиваясь к выжженной опустошенности, и впервые этому радуется. Одними губами шепчет: «Спасибо», досадуя только из-за того, что в слабом шепоте не передать должную благодарность. Аль-Хайтаму будто это и не надо. Он отвечает хрипло, между делом, что-то проходное и незапоминающееся, а после слишком чувственно выдает: «Я безумно испугался». Кавех замирает, удивлённо-радостно и немного неверяще. Нет, таким голосом не обманывают. Будто он отразил на себе всю боль, пережитую Кавехом, прочувствовал и выбрался, вытащив и его. Аль-Хайтам молчит. Кавех чуть склоняет голову, только чтобы умиротворенно прижаться виском к чужому виску, и слышит короткий вздох удивления. Рука аль-Хайтама скользит от груди вниз, соединяясь на животе с другой в замок. Кавех отдаленно вспоминает про будущее награждение в честь победы на турнире, что до него осталось всего несколько часов. Ладонь разжимается — и он вновь видит поломанное перо, истерзанное и потускневшие. Накатывает горечь, Кавех шумно вздыхает, пытаясь отогнать слезы. Чувствует невесомый поцелуй куда-то в верх скулы, от этого распыляется ещё больше. Откладывает бывшее перо в сторону, сползает чуть ниже и, повернув голову, утыкается в чужую шею. Плачет беззвучно, лишь изредка фыркая, чтобы из носа не текло уж совсем. От влаги ресницы слипаются, глаза становятся некрасиво красными, а щеки неприятно липкими и мокрыми. Кавеху стыдно, совсем немного, но этого хватает, чтобы прятаться в изгибах чужой шеи и протестующе мычать во время чужих попыток его оттуда достать. Кавеха разворачивают, и он, не зная, куда деть ноги, скрещивает их на чужой спине. Прячет взгляд, пытаясь рукавом вытереть слезы, но добивается только алеющей кожи. Его берут за подбородок, удерживая, и Кавех замирает. Глядит широко раскрытыми глазами, неверяще. Аль-Хайтам окутывает взглядом поразительной нежности. Зелень в глазах искрится и играет, переливаясь отсветами. Будто перед ним не заплаканный Кавех, потонувший в своей слабости, а что-то невозможно ценное, дорогое, что стоит таких оттенков эмоций в одном только взгляде. Кавех молчит, не в силах оторваться. От щемящего и невообразимо прекрасного болит сердце. Брови болезненно изгибаются, на лице застывает улыбка облегчения, покоя и счастья. Короткий всхлип — он начинает рыдать навзрыд, не в силах выразить весь спектр переполняющих его эмоций.