Слёзы

      Эррор вздохнул, пряча лицо в ладонях. Было жарко, невероятно жарко, тело горело, хотелось содрать с себя одежду, но перед чёртовым художником он оголяться не будет. Хотя, кто его спрашивал.       Чужие руки лезут под кофту; длинные пальцы оглаживают твёрдые бусины сосков вместе с тяжело вздымающейся грудью, и Эррор двигается в сторону, от тёплого дыхания рядом с шеей, от языка, неторопливо проводящего вверх, до ушей, от рук, уже стягивающих с него штанов, отброшенных в ненадобности в сторону. Стало легче дышать, но лучше ему не стало.       Сглатывает и слышит шёпот, почти успокаивающий, будто даже искренний, без этой его привычной приторной лживости, пропитавшей насквозь всю суть художника. Эррора тошнит.       Он открывает рот, позволяя себя целовать, гладить, сжимать, рвать на части, и в горле комом встают норовящиеся слёзы, но плакать Эрррор не будет. Не перед ним.       С Эррора стягивают бельё, он жмурится, отводит взгляд от чужого, переполненного жаждой, скорее даже звериной похотью. Инку определённо было всё равно, как бы он не притворялся. Всё таки, щёки стали мокрыми.       Художник целует дорожки слёз, бережно, гладит по щеке, смотрит с навеянной грустью, а Эррор только хмурится, сквозь силу, но ему это и правда не нравится. Ничего не нравится.       Бёдра сжаты крепко — хватка у Инка определённо сильная, до синяков, бывало, гематом и переломов, если «хваткой» можно считать кулаки, прилетающие Эррору каждый раз, когда они снова ссорятся, ссорятся, ссорятся… И лучше бы это было снова так.       Он выгибает спину, закусывает губу до крови, громко выдыхает и вертится, не находя себе места. Эррор будто на раскалённых до предела углях, голова гудит, а тело не даёт успокоиться, выдавая волны противного, до предела противного удовольствия, заставляющего его сжимать зубы — стонать он не будет до последнего. Всё таки, капля гордости в Эрроре осталась. Он хотя бы надеется.       У Инка больно длинные пальцы, тонкие, даже, можно сказать, эстетично выглядящие, если бы сейчас они не находились внутри него. Слишком хорошо, и от этого хочется кричать. Художник придерживает его, ограничивает движение, заставляет цепляться за собственные тонкие плечи, а сам не скрывает тихой усмешки от вида немощного, пытающегося не стонать Эррора. Тварь.       Его лицо пытаются расцеловать, и Эррор отворачивается в почти что отвращении. Инк слишком сильно сжимает бедро, заставляя почувствовать толику боли в этом отвратительно сладком аду. Будто бы это на него подействует. Эррор всегда был тем ещё упёртым бараном, сколько бы его не били, и потому попадал в больницы слишком часто, чем это того стоило. Из-за Инка в том числе.       Он чувствует приставленный к входу орган, вдыхает почти судорожно и зажмуривает глаза, пытаясь отречься от всех этих ощущений.       — Расслабься, это будет не больно.       И он же знает, что жмурится Эррор не из-за боли. Тот молчит, не желая смотреть на лицо художника. Уверен, что увидит эту ядовитую улыбку вновь. Сжимает простынь, чувствуя, как в него входят. Голову будто пробивает ток.       Инк всегда такой: сначала может казаться добрым, милым, когда-то давным-давно и Эррор попался на эту ловушку, но, конечно, потом показывалась «настоящая» личность художника. И его, казалось, даже эта сторона устраивала. Как наивно.       Пару минут Эррор пребывал в тихом звуке слишком медленного движения в нём. До боли напряжённый, он будто даже расслабился, совсем малость, давая себе передышку. Знает, что это продлится недолго.       Его хватают за волосы, целуют грязно, не церемонясь, пачкаясь в слюне, сплетая языки, почти не прикасаясь губами и быстро увеличивая темп. Болезненный укус, будто метка, оставлен на шее, и Эррор издаёт эти слишком долгожданные для художника звуки, будто он сдался перед тем уже полностью. Хотя это больше походило на скулёж, сипение сквозь зубы, словно больная собака делает последние вдохи. Громкие и прерывистые.       Эррор изгибается — не хочет признавать, что ему нравится, слишком нравится, одновременно вместе с этим до одури отвратительно, что его тошнит от самого нахождения здесь художника, а что тот делает…       Эррор давится воздухом, выстанывает уже громко, с очередными слезами, в последний раз. Чувствует теплоту внутри и понимает, что это конец. Не заметил, как сам излился. Сейчас хотелось только плакаться в подушку, как маленькая девочка, но сил не оставалось даже на это.       Эррора гладят по руке, будто успокаивая, но тот из последних сил отворачивается, желая больше не видеть художника никогда. Уже не оставалось ничего, кроме засохших слёз и громкого дыхания их обоих.       — Прости, — слышит он тихое прощание. Дверь с скрипом закрывается.