Трезвым

— В чем твоя проблема? Хэнк устал. Устал прибегать по первому объебаному зову, устал надумывать себе миллион самых стремных сценариев по дороге в очередной блядушник, устал от этой блаженной улыбки, которая встречает его раз за разом. Хочется то ли вмазать, стерев ее с лица, то ли спрятать от всех, чтобы никто больше не видел. — У меня нет проблем, — снова этот оскал. Довольный собой Киса льнет к Бориным рукам, как бездомный кот, так сильно изголодавшийся по человеческой ласке. Голова все еще неприятно кружится, но в теле легкость. — Еще бы, — он уже не скрывает явного раздражения. Ваня все равно не обращает на это внимания, как и на грустные глаза Хенкина, больше всего любящего искреннюю улыбку и ясный взгляд Кислова, которые все реже удается заметить на каждой встрече. До дома они добираются без приключений, если не считать недовольного взгляда водителя такси, когда Киса решил, что ничего удобнее, чем коленки Хэнка, в машине больше нет. Тетя Лариса встречает их с обеспокоенным взглядом, и Хэнк сразу понимает, что она не ложилась. И за что ей это все? Жестом дав понять, что все в порядке, он ведет Ваню в комнату. Тот позволяет заботливо стянуть с себя свитер и заваливается на кровать. — Борь, сюда иди, — глаза закрыты, и эти нотки выебисто-приказного тона слышно даже сквозь сонный голос. Как будто у Бори есть выбор.

*** Киса просыпается первый. Вытаскивает из-под одеяла руку и рыщет по полу в поисках телефона. 11:14. Мама давно ушла на работу, а значит как минимум до семи вечера никто мозги есть не будет. В комнате душно, практически нечем дышать, кажется, что лето в самом разгаре, но на дворе едва наступил май. — Балкон открой, — Хэнк поворачивается к нему лицом, но вставать, видимо, не планирует, — я сейчас задохнусь. — И тебе доброе утро, ментеныш, — Кислов скидывает на него свое одеяло, игнорируя недовольное мычание и тянется к белой ручке балконной двери. Кое-как взяв себя в руки, парни все-таки поднимаются, чтобы умыться и поискать, из чего можно сварганить более-менее приличный завтрак. Киса любит такие ленивые дни: когда не надо тащиться в школу, когда Хенкин старший не ищет своего ненаглядного сыночка, и они полностью предоставлены сами себе. Если бы взрослая жизнь полностью состояла из этого, было бы куда проще. И если бы Хэнк смотрел на него, трезвого и спокойного, так же влюбленно, как когда Киса несет очередной несвязный бред под дурью. Как тяжело дышит, подставляясь под хаотичные поцелуи-укусы. Как запускает руки под свитер, обжигая прикосновениями к коже. Без этого отвратительного взгляда на утро. Когда все серьезно, не по приколу, когда оба осознают, что делают. Но, кажется, трезвым он никому не нужен? Эти мысли навязчиво крутятся у Вани в голове все утро, как бы он ни старался их отогнать. Хочется избавиться самым лучшим, проверенным способом. — Кис, — зовет, когда замечает в руках металлический портсигар, — че, без этого никак совсем? — Отъебись, с «этим» интереснее, — Ваня улыбается, рассматривает красиво сложенные косячки, предвкушая скорое расслабление, и не замечает, как Боря в секунду оказывается у него за спиной. Раз — он уже в плену сильных рук, два — снова на кровати, которую они даже не удосужились заправить. Лицо Хэнка близко-близко, горячее дыхание обжигает кожу на и так чувствительных щеках, а вес тела на чистую голову ощущается в разы тяжелее. Киса делает пару попыток вырваться, но поняв, что это бесполезно, принимает собственную участь. Боря тут же кусает худое плечо, ведет губами ниже, к лопатке, подмечая как загривок покрывается еле заметными мурашками. Его всегда удивляло то, насколько отзывчиво Ванино тело реагировало на его прикосновения. Возбуждение медленными горячими наплывами накрывает сознание. Надеясь, что блондин отвлекся, Кислов дергается еще раз, но крепкая рука только сильнее перехватывает поперек торса. Бдительный, сука. Становится жарко и Хэнк, чмокнув в покрасневшее пятнышко где-то под скулой, отпускает его. Киса смотрит на то, как Боря, откинувшись на подушки, снова принимается бездумно листать ленту в ВК, и чувствует, что начинает закипать. Ну, конечно, чем еще заняться у лучшего друга дома в выходной? — Так и знал, блять, — выплевывает сквозь зубы, — тебе похуй, я тебе трезвый нахуй не сдался, да? Ну, да, а че со мной трезвым делать-то? Сука, как же заебало! Хэнк открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает, ахуев от услышанного. Какой же дурак, господи, какой же глупый дурак. Целовать такого Ваню — бойкого, брыкающегося, рычащего в губы — ему нравилось куда больше, чем того, кто на следующий день вряд ли что-то вспомнит. Наблюдать, как его ведет от прикосновений теплых рук, как темнеют глаза и испаряются все загоны. Осталось только донести это до самого Ванечки. Он подается вперед и подминает Кису под себя. Проведя языком по нижней губе, Хэнк удобнее устраивается между ног, заставляет шире раздвинуть коленки в стороны и притирается ближе. Спускается к шее, прихватывает тонкую кожу, лижет, задевая кадык. Руки блуждают по ребрам, подтянутому торсу, бокам, бедрам, везде, куда могут добраться. «Черную весну» Боря всегда обводит с особой любовью и нежностью, как напоминание о том, что именно связало их вместе. Оба раздеты по пояс, только старые растянутые спортивки дико мешаются. — Что еще себе там выдумал? — Хэнк разрывает поцелуй, — рассказывай. Киса вместо ответа сильнее вгрызается в губы напротив, язык внутрь проталкивает, и, хоть находится снизу, не может сопротивляться желанию показать, кто здесь главный. В этом весь Кислов: доказывать, что ты не лох, даже когда хочется бесстыдно тереться вставшим членом об член Бори, проклиная в голове чертовы спортивки, и не в силах оторваться от мягких потрескавшихся губ. Голова кружится от накатившего возбуждения, как после трех шотов водки подряд. — Я из тебя всю хуйню вытрахаю, — звучит почти как угроза, на которую Киса довольно скалится, будто только этого и ждал. В помутневших от желания глазах не видно зрачков, бедра подрагивают от нетерпения, влажный рот приоткрыт. Он весь выглядит так, что, кажется дотронься ниже — расплавится прямо в руках. Хэнк не выдерживает, стягивает лишнюю одежду сначала с себя, потом с Кисы, любуется открывшимся перед ним видом, запоминает каждую деталь. И льнет, по-свойски руку устраивая на Ванином члене. Первые оттягивающие движения и сверху доносится приглушенный стон. Он наконец-то, впервые за пару месяцев, мог не сдерживать себя, и этот факт бешеным пульсом бил в ушах. Боря, удовлетворенный реакцией, погружает два пальца в рот и смачно облизывает так, чтобы Ваня видел. — Бля-я-я-ть, Борь. Первый палец вызывает лишь тихое шипение, и уже через пару минут Киса характерными движениями тазом требует больше. Хэнк двигается медленно, внимательно следя за лицом брюнета. Еще немного помучив, добавляет второй, ускоряется, чуть разводит в разные стороны и снова возвращается в нужный темп. Ваня уже во всю сам насаживается на пальцы, и когда те задевают простату, вскрикивает, в тот же момент смущаясь. Весь красный, он хватается за простыни, выгибается, хнычет, будто капризный ребенок. — Пожалуйста… — его почти трясет и Хэнк, уже изнывающий от накатившего возбуждения, приподнимается, чтобы найти смазку и презервативы, которые Кислов обычно держал под кроватью. — Тише-тише, маленький, потерпи, — Боря убирает прилипшие ко лбу волосы и целует в висок, — ты же помнишь правила? Конечно, Ваня их помнил: смотреть в глаза, не трогать себя и говорить, если вдруг будет больно. Бесился первое время, но с каждым (особенно накиданным) разом мысленно благодарил Хэнка за то, что тот все это придумал. Дождавшись удовлетворительного кивка и разобравшись с контрацептивом, Боря сначала прижимается головкой ко входу, блядушно, как в самой грязной порнухе, проводит ей вверх-вниз между ягодиц. — Хенкалина, сука, харе издеваться, — Киса тянет его на себя, и почувствовав, как тот резко входит, протяжно стонет. Лоб-в-лоб, в миллиметре друг от друга, деля воздух на двоих. Хэнк припадает к покусанным губам, зная, как сильно Ваня нуждается в поцелуях в этот момент, и двигается рваными грубыми толчками, всем телом вжимаясь в тело под собой. Чувствует, как трется его член между их животами. Но Кисе мало, он руками терзает спину, опускается ниже и с силой сжимает ягодицы, направляя как можно глубже в себя. Жарко, мокро, липко. Комната наполнена пошлыми звуками шлепков кожи о кожу, полустонами-полувскриками, тихим Ваниным «блять, блять, блять». — Я тебя, дебила, любым люблю, слышишь? — Хэнк отчаянно шепчет на ухо, проговаривая почти по слогам. Замедляется, трахая мучительно, с оттягом, с каждым толчком проезжаясь по чувствительной точке. Киса скулит охрипшим голосом и в глаза смотрит так преданно, умоляюще. — Борь, я… — он не успевает договорить, как Хэнк снова наращивает темп. Приподнимается и, обхватив наконец чужой член рукой, дрочит в такт своим движениям. Киса теряется в переизбытке ощущений, задыхается, головой кивая, как болванчик, мол «да-да, вот так». Несколько толчков и он кончает первый, так ярко, изливаясь себе на живот и окончательно срывая голос. Боря догоняет его почти сразу же, пряча короткий стон где-то у Вани между шеей и плечом. Прийти в себя получается сложнее обычного: оба лежат, уставившись в потолок и пытаются перевести дыхание. — Ну че, вытрахал? — Хэнк поворачивается к Ване лицом и выжидающе смотрит. — Всю душу из меня? — ухмыляется, — определенно, да. Киса утягивает Борю в долгий, настырный поцелуй, прежде чем, тот успевает закатить глаза.