Я злой человек, я твой человек

Я злой человек, злой человек Я злой человек, злой человек Я твой человек, твой человек Смотри на меня, падает снег

Земфира «Злой человек»

Был конец декабря. За окном бушевала стихия: ледяной дождь смешался со снегом, порой раздавался гром и мелькала гроза, порывистый и северный ветер пробирал до костей. В принципе господин Петербург редко радовал своих жителей хорошей погодой, возможно в этом и есть его неповторимый шарм? Зато творческие люди всегда находили в этом что-то особенное, будоражащие сознание. Что творила стихия? В том же "Медном всаднике" Пушкина описания пробирают до мурашек. Об этом проще думать, находясь в помещении с камином и окном, мягким диваном, пледом и книгой, в достатке, поедая свежий, белый хлеб с джемом, не так ли? Поэт в зеленом свитере и в почти белоснежных штанах ходил кругами по просторной комнате, активно и резко размахивал руками. Его шаги разносились по всему лофту, отражались от стен, он слышал это эхо и Евгения это пугало. Услышав новые раскаты грома, а затем и голоса людей и шум с улицы, он схватился за голову, начал шептать, такие успокаивающие строки, ставшие родными за много лет: Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь. Голова моя машет ушами, Как крыльями птица. Ей на шее ноги Маячить больше невмочь. Черный человек, Поэт замолк: услышал звук открывающегося замка. Даже сейчас, порой этот звук внушал в него неописуемый страх, ведь иногда он вызывал воспоминания из детства или… Вот его куда-то тащат мерзкие, детдомовские мальчишки, кидают на пыльный пол. Мальчик не успевает что-либо сделать, как оказывается в мучительной темноте. Ему остается только ждать, когда придет воспитательница и спасет его от остальных, он ведь особенный, не так ли? А вот Евгений уже вжимается в дальний, грязный угол в клетке и знает, что не годен, отвергнут. Он сломан, его, как и раньше спасают стихи, но звук открывавшейся клетки всегда страшил. Поэт не понимает, как оказался на полу, как скрючился и чуть не выдрал себе клок черных, вьющихся волос. Слышит только слова, от такого нужного, родного голоса. -- Тише, тише, тише, Жень. – Володя приподнимает, обнимает его, пытается быть нежным, главное -- не усугубить, иначе ему не помочь. —Я рядом, мы не там, все хорошо. Ты никогда туда не вернешься, честно, даю слово. Все будет хорошо. Ты меня слышишь, Женя? Женя, слышишь? – он говорил шепотом, делая голос чуть ниже, это помогало обычно, успокаивало. -- Слышу, только не уходи. Прочитай что-нибудь, пожалуйста. -- голос был почти умоляющим. -- Да, конечно. -- он задумался на пару секунд и начал. -- Послушайте! Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были? Значит — кто-то называет эти плево́чки жемчужиной?... Дальше Евгений уже не слушал, он буквально вцепился в Владимира, как задыхающийся в глоток столь нужного воздуха. Кризалис прижимает Поэта к себе, словно самое дорогое в его бренной жизни. Он играет с его кудрявыми волосами, пока Евгений вцепился в его куртку и почти повис на нем. Освобождая одну руку, Володя поднимает голову Поэта за подбородок и смотрит в его светло-зеленые глаза, наполненные болью, но такие прекрасные глаза, словно произведение искусства. Они сидели в центре комнате на большом белом ковре, на который стекали грязные капли воды от куртки Володи. Их освещал лишь камин, языки пламени отбрасывали различные, играющие тени, пока за окном все также завывал ветер, бушевал ледяной дождь и светились знакомые, неоновые вывески. Они словно замерли на несколько минут, находясь почти в идиллии и гармонии. -- Я тут твои любимые пышки принес. – Володя улыбнулся, как-то по-доброму, по-домашнему, он пытался поднять настроение и разрядить обстановку. Владимир аккуратно встал, сняв с себя Евгения, и помог ему встать. В прихожей рядом с пакетами с продуктами, ждала немецкая овчарка с крафтовым пакетом в зубах. Все это время пес стоял весь мокрый, грязный, но не сдвинулся с коврика в прихожей, ждал, сколько нужно, ведь лапы нужно сначала помыть перед тем как побежать дальше в квартиру. Владимир потрепал за голову пса, забрал из зубов пакет с ароматными пышками и протянул его Поэту, который уже подошел и смотрел на этих двоих. -- Спасибо… -- он сделал паузу, тяжело вздохнул и отвел глаза в сторону. – Люблю тебя. – до сих пор эти слова тяжело ему давались, но они никогда не теряли своей значимости для него. Они были редкими, но столь желанными для них обоих, хотя не признавали это. -- Я тебя тоже. – между ними установился зрительный контакт и несколько секундное молчание, Владимир улыбнулся. -- Я вымою Байрона, а ты пакеты разбери, пожалуйста. –- дождавшись кивка Евгения, Кризалис еще раз улыбнулся. –- Сейчас, Байрон. Знаю ты устал так, дружок, пойдем тебя помоем. –- глядя на пса он почти светился, хотя он смотрел также еще на кое-кого… Евгений глядел как Байрон вместе с Володей ушли мыться. Поэт не думал не о чем, но чувствовал, что он дома и счастлив. В руках был пакет, который так ароматно пах с его любимой сладостью. Он улыбнулся и отправился разбирать столь ненавистные пакеты, нашептывая любимые строчки. Лишь через несколько минут из ванны послышался радостный лай, а через секунду полу мокрый пес, кинулся ко второму хозяину, виляя хвостом, начал теряться об ногу, смотря на пакет, в котором должна быть его заветная вкусняшка. Поэт невольно отстранился, никак не мог он смириться с потенциально мокрыми штанами, но порой эта выходка все-таки сходило любимому и верному псу Владимира. -- -- Владимир, забери свою собаку, она мне сейчас мне штаны испортит, не могу я ему сейчас отдать эту чертову кость. – Евгений повысил голос, пытаясь докричаться до своего партнера. – Ай, черт, черт! Спокойно, Байрон! Спокойно! Почему я не могу его успокоить?! – Евгений аж подпрыгнул от возмущения. -- Байрон, ко мне. – Владимир вышел из душа в черных облегающих джинсах и футболке, вытирая влажные волосы полотенцем. Пес моментально подбежал к Кризалису, жаждя ласки, которую так обильно давал хозяин. Евгений отвлёкся от пакетов, наблюдая за этой картиной. В его голове крутилась лишь одна фраза: «Истинное искусство, сравнимое с Давидом». Эта картина заворожила его, почти заставила забыть, как дышать. Володя опустился на колени ближе к псу, он гладил его, чесал за ухом, но в какой-то момент поднял глаза. Между ними установился зрительный контакт, глаза обоих выражали любовь, нежную, искреннею. Возможно, когда-то так выглядела их привязанность, но не сейчас. Эту умиротворяющую сцену, нарушил звук разбитого стекла. Банка с абрикосовым джемом выпала из рук Евгения, ее содержимое разлетелось по полу вместе с осколками. Пару капель попали на брюки, из-за чего он невольно выругался. Володя же сразу подорвался к нему. --Ты не поранился? Лучше ничего не трогай. Тебе лучше отойти. – в голосе Владимира звучала тревога, он начал поднимать осколки, сидя на корточках. – Ты точно в порядке. – он поднял глаза, полные нежности и переживания. -- Да, да. Все порядке, мой милый друг. – Евгений сам не заметил, как обратился к Владимиру. Он лишь аккуратно переступил лужицу из джема, пытаясь не испачкаться.   Владимир замер на несколько секунд, пытаясь обдумать свое новое прозвище, но лишь улыбнулся, а потом начал заканчивать уборку. Пока Поэт перебрался на диван, скрестил ноги по-турецки и взял в руки уже потрепанный жизнью сборник Тютчева. Мысленно злясь, что эти пятна уже точно не отстираются.  Милый же друг думал о том, все ли творческие личности так не приспособленные к быту, как его чудо, но это никогда не помешает ему любить и ухаживать за ним. -- Раз у нас вечер новых прозвищ, то, мой творческий гений, может ты мне зачитаешь вслух Тютчева, под Чайковского? Или кого ты там предпочитаешь? А насчет банки не парься, я куплю новую.  Будешь чай? Как обычно зеленый? –- Володя улыбнулся и посмотрел на Евгения с такой заботой, что в нее было сложно поверить, и продолжил искать чай и заварник.   -- Да, зеленый и возьми печенья, пожалуйста.   -- Хорошо. Владимир поставил на столик тарелку с шоколадными печеньями и две чашки с чаем: одну с зеленым, обязательно с двумя кусочками тростникового сахара, вторую просто с черным. Он принес еще один клетчатый плед и сел рядом с Евгением, тот же положил голову ему на грудь и начал читать под композиции Шопена. Рядом у Владимира в ногах устроился Байрон. Они сидели около небольшого торшера, также их освещал камин, который придал этой картине особого уюта. Володя перебирал черные локоны Евгения и улыбался, тот же с выражением и активной жестикуляцией читал стихи. В тот вечер прозвучало много стихотворений, таких как: Умом Россию не понять…, Зима недаром злится…, Она сидела на полу…, Нам не дано предугадать… и другие. Возможно, они бы звучали до самого утра, но усталый и сонный Евгений окончательно улегся на Владимира и уснул, тихим и крепким сном. Володя же, не сразу заметил эту перемену в его Жене. Ему важны были не столько стихи, сколько наслаждение его друга и его горящие глаза. Он аккуратно подвинул спящего Байрона, который заснул самым первым, аккуратно вынул потрепанный сборник из рук, взял на руки Поэта и отнес его в кровать, накрыл теплым одеялом и устроился рядом. А за окном все также бушевала стихия и горела неоновая вывеска.