one step forward and three steps back

всё началось с самой обычной кружки. нет, конечно, не с самой обычной — кавех сделал её сам, на курсах керамики ещё в универе, раскрасил так, как ему захотелось, а не по древней методичке такого же древнего преподавателя. за неё он получил одну из самых низких оценок в группе, зато ужасно довольный потом хвастался ей перед всеми, кем только мог. даже перед аль-хайтамом. тот, конечно, сказал, что в ней нет ничего настолько особенного и поразительного, чтобы кавех так собой гордился. вот тут ручка кривая, здесь через краску виднеется поверхность изделия, да и вообще как-то не слишком пригодно это выглядит для бытового использования. кавеху ничего не оставалось, кроме как разразиться тирадой о том, что хайтаму не хватает чувства прекрасного, что он, будучи до мозга костей отбитым прагматиком с уровнем эмоционального интеллекта ниже какой-нибудь симпатичной ракушки на берегу моря, не способен в полной мере оценить пусть и не самое невероятное творение человеческой натуры, но то, во что была вложена душа. и риск получить выговор от преподавателя за своевольность. все эти бытовые ссоры заставляли кавеха и аль-хайтама уж слишком сильно походить за супружескую пару, которая, правда, не успела пройти этап с конфетами и букетами, а сразу перескочила на тот, где невозможно терпеть ни пресыщение, ни рутину рядом друг с другом. наверняка, всё было бы не так сложно, если бы они не были настолько разными. может, тогда они бы не поругались, тогда кавех бы не разбил свою любимую кружку. в тот день они поругались, кажется, дважды или трижды, так что очередная ссора не предвещала ничего необычного. — я же сказал, что у меня не было на это времени! — кавех, я почти не беру с тебя оплату за то, что ты живёшь в моём доме, так что, будь добр, поддерживай в этом доме порядок. сложив руки на груди, хайтам пребывал в неявном раздражении и в шаге от того, чтобы схватить кавеха за шиворот и, как маленького, не приученного к туалету котёнка, тыкнуть его в невымытую посуду носом. — я убираюсь почти каждый день, но сегодня у меня был заказ, и я не успел… — может, стоит больше времени уделять более полезным и продуктивным вещам вместо того, что бегать по своим заказам? — хайтам шумно выдыхает, а кавех закатывает глаза. — это моя работа, я душу за неё отдам, ты не понимаешь? неужели тебе даже потерпеть так тяжело? — я не собираюсь мириться с твоими заморочками. особенно учитывая то, как у тебя их много. — хочешь сказать, что я сложный? — хочу сказать, что ты жалкий и слабый. кавех словно подвисает на мгновение. хайтам чуть вздрагивает от резкого, но короткого звука чего-то бьющегося совсем-совсем рядом. может, это у кавеха сердце всё-таки не выдержало и треснуло? нет, не оно. хайтам переводит взгляд на пол и выдыхает ещё тяжелее, чем раньше. нетрудно заметить, что раздражение и недовольство — две ведущие черты характера аль-хайтама. — кружку разбил. — и что? — это моя любимая. — была любимой. убери осколки. поджав губы и скривив лицо так, словно очень старается не заплакать, кавех, без лишних раздумий, опускается голыми коленями на пол и начинает, по одному, собирать сначала крупные осколки, а затем и те, что поменьше, в ладони, где они мешаются с его слезами, ни с того ни с сего начавшимися литься из глаз. на лице хайтама застывает то, что он бы ни за что не назвал ужасом — нет, он не боится такой реакции кавеха. его скорее раздражают слёзы, раздражает то, что он совершенно не понимает, как поступить. — кавех. — отстань от меня! умоляю. — встань с колен. тихо всхлипывая, кавех ничего не отвечает, продолжая дрожащими тонкими пальцами подбирать осколки с пола и пачкая их в собственной крови. некоторые осколки на удивление мелкие, такие, которые почти похожи на пыль, но представляют наибольшую опасность, потому что их чертовски сложно заметить. — я соберу вещи, я оставлю тебя в покое, я больше не буду маячить у тебя перед глазами, я больше не появлюсь в твоём доме, не буду существовать за твои деньги и не буду портить твои дни, только прошу тебя — уйди. кавех истеричный. он невыносимый, невыносимо чувствительный, слишком нежный и ранимый. хайтам думает о том, что мог бы сесть рядом, помочь с осколками, принести полотенце и протереть ранки и ссадины вместо того, чтобы развернуться на месте и уйти в комнату, чтобы провести очередной вечер со своими книгами. ему кажется, его не должно волновать то, что происходит у кавеха в голове, если там вообще что-то есть. ещё один невыносимый вечер и ещё одна истерика, странная и не к месту. кавех действительно собирает все свои вещи в тот же день — и уже на следующее утро от него остаётся только едва тёплая кровать и те вещи, которые, очевидно, не влезли в его чемодан, тоже пропавший из его шкафа. хайтама это не удивляет: кавех уже сбегал вот так от него, не оставив даже записки, но каждый, абсолютно каждый раз он возвращался. несколько дней после таких выходок они не говорили, кавех избегал его, практически тенью перемещался по квартире, послушно мыл посуду и убирал вещи, но уже через какое-то время они снова могли ссориться, забывая про прошлые обиды. точнее, забывал обо всём, конечно, только аль-хайтам. но сейчас аль-хайтам чувствует себя прекрасно. он скучал по тишине, скучал по одиночеству, скучал по тому, чтобы, в конце концов, просто побыть наедине с собой и со своими книгами. кавех называет его книжным червём, говорит, что нужно больше общаться с настоящими людьми, а не теми, которые проводят годы в заточении и не видят реального мира, чтобы написать то, о чём позже какой-то умник вроде хайтама скажет, что гениальнее ничего в этом гниющем мире создано не было. хайтам не спорит — он просто рад, что наконец-то может посвятить себя этому опыту полностью. да, в его кровати становится чуть холоднее, потому что, хм, кавех действительно иногда спал с ним, прижимался всем телом, отчего сложнее было дышать, закидывал на него ноги и тихо сопел в ухо. по утрам кофе не кажется таким же вкусным, потому что кавех, так и не научившийся пользоваться кофемашинкой, готовил его как-то по-особенному — и всегда на двоих. впрочем, без этого прожить можно вполне спокойно. как и без аромата то ли духов, то ли ароматизированных свечей, который постоянно стоял в воздухе по всему дому и ужасно раздражал аль-хайтама, весьма чувствительного к подобным запахам. конечно, у них были и спокойные вечера, когда каким-то образом кавеху удавалось заставить соседа в темноте засесть в гостиной с не самой полезной едой и смотреть не самое полезное кино; если они смотрели драмы, кавех плакал, если комедии — смеялся, и ничего и никогда хайтам не находил более… очаровательным. сдержанный стук в дверь. ну разумеется. он ведь был уверен, что вечно так продолжаться не может. всего два дня — и вот, прощай, тишина, к тебе так легко привыкнуть и так же легко потерять!… — сайно? — ты кого-то ждал? — сайно, усердно обтирающий ноги об коврик на пороге квартиры хайтама, поднимает на него вопросительный взгляд. — нет, — бросает в ответ аль-хайтам, придерживая дверь рукой так, словно вот-вот захлопнет её перед носом у гостя. он ведь действительно никого не ждал. — я… войти-то можно? — сайно замешательство хайтама замечает довольно быстро, но решает, что это наверняка не его проблема. по крайней мере, разбираться с ней в присутствии хайтама он не намерен. аль-хайтам делает шаг в сторону: на его лице не читается доброжелательность или гостеприимность, но к подобному привык не только сайно. он проскальзывает мимо друга и сразу же направляется куда-то дальше по коридору, не обозначая даже цель своего прихода. прикрыв книгу о руническом письме, распространённом на территории современной норвегии, и придержав нужную страницу пальцем, хозяин квартиры следует за гостем, пока не находит его в комнате кавеха. — ты какой-то… на себя не похож, короче, — сайно открывает шкаф и совершенно по-хозяйски достаёт оттуда сначала какие-то сумки кавеха, те, что побольше, а потом так же по-хозяйски начинает укладывать в них его одежду вплоть до носков и нижнего белья. — всё нормально? — я самый обычный. стараюсь наслаждаться одиночеством, что немного усложняют непрошенные гости, — хайтам опирается на дверной косяк, складывает руки на груди и дёргает бровью, внимательно наблюдая за сайно. — кавех вчера ушёл из дома, и… — я знаю. он дома у меня и тигнари. — с каких это пор этот дом ещё и твой? — усмехается хайтам, но на лице сайно ни грамма несерьёзности. — и? ждёшь его? — ни за что, — хайтам почти смеётся. — вот и славно. он не собирается возвращаться. — ну конечно. — я серьёзно. и кавех тоже крайне серьёзен в своих намерениях. — да прекрати, сайно. он постоянно уходит, но каждый раз возвращается. никуда он не денется. — ты мудак, хайтам. аль-хайтам не из тех, кто станет выбиваться из сил ради того, чтобы на него взглянули как-то иначе, чтобы о нём перестали шептаться на работе, чтобы люди перестали считать его мудаком. впрочем, какая-то из шестерёнок в нём практически срывается со своего места, когда сайно, держа в руках две сумки, принадлежащие кавеху и набитые остатками его же одежды и других вещей, смотрит на него не совсем осуждающе; скорее, лишь спокойно и немного грозно. интересно, что кавех успел им наболтать о хайтаме? наверное, как всегда наговорил кучу глупостей, подкреплённых только эмоциональными восклицаниями и обиженными выражениями лица — хайтам очень к таким привык. — уже придумали, куда его отправите, когда он и вам надоест? сайно фыркает, перекидывает одну из сумок через плечо и вновь обходит аль-хайтама, чтобы снова оказаться у входной двери, очевидно, даже не собираясь задерживаться на чай или светские беседы. — знаешь, по крайней мере, точно не сюда. несколько дней к ряду хайтам старается не думать вообще ни о чём, что не касается его книг, его работы и его кофе из кофемашины, такого гадкого, что все эти мысли сами лезут в его голову и раздражают похуже, чем сам кавех. его раздражает эта подростковая незрелость — у него с тигнари и сайно и без того не слишком тёплые отношения (не то чтобы хайтам настойчиво стремится к тому, чтобы завести как можно больше крепких дружеских связей), но после того, что им мог наговорить кавех, они ведь наверняка могут и вовсе перестать с ним общаться. неужели всё может быть настолько плачевно? неужели он в самом деле похож на карикатурного злодея из диснеевского мультфильма, которого заботит только он сам, а не чувства идиотов, не способных контролировать даже собственные эмоции? бред. чтобы это доказать, он решает идти почти напролом, и усиленно вжимает звонок у двери в дом тигнари. дом тигнари, сайно, коллеи, а теперь ещё и кавеха. разве в таком дурдоме и при таком наличии лиц возможно хоть немного расслабиться или сосредоточиться на работе? — хайтам? не думал, что ты придёшь. — мы ведь собираемся по субботам. сегодня суббота. что не так? они действительно собираются почти каждую субботу, играют в «священный призыв семерых», выпивают, обсуждают новости и университетские годы. вот только проблема в том, что последний раз на таком собрании хайтам был около нескольких месяцев назад и ушёл через сорок минут, когда дискуссия о методах применения демократии в древнем риме была окончена. тигнари кидает на него такой взгляд, который как бы говорит: «ты знаешь, что не так, идиот». но аль-хайтам то ли действительно не знает, то ли действительно идиот. впрочем, ни один из этих вариантов не мешает ему войти в довольно просторную, но при этом крайне уютную квартирку. — где коллеи? — гуляет, — отрывисто произносит сайно, чтобы никто не успел раздуть из этой ситуации нечто большее, не заслуживающее внимания. — они с кавехом пошли выбрать для неё косметику, — уточняет тигнари, дёргая бровью и складывая руки на груди после того, как отдаёт севшему за стол хайтаму бутылку пива. — ох, ну ещё бы. повисает тишина. сайно не хочет начинать драму, зная, как аль-хайтаму может снести крышу, если ему говорить самые простые и очевидные вещи, не доходящие до его бытового сознания. тигнари едва сдерживается, чтобы не прикрикнуть на гостя, чтобы не прочитать ему лекцию о том, что всем было бы легче, если бы он не был таким придурком, чтобы элементарно попросить его уйти, пока не вернулись коллеи и кавех. — я совершенно не могу представить, как вы с ним уживаетесь, — хайтам фыркает, но, стоит тигнари обернуться на него с лицом, переполненным эмоцией то ли негодования, то ли абсолютно непонимания его слов, тот тут же закатывает глаза. — ну что? — ты издеваешься? — ну что! — кавех — буквально идеальный сосед. будь моя воля, я бы предпочёл жить с ним, а не с сайно. — вообще-то, я буквально здесь. — ты знаешь, что я тебя люблю, не заставляй меня говорить о причинах вслух. сидящий на самом краю дивана сайно, до этого недовольно поджимающий губы, вдруг распахивает глаза и пытается сделать вид, что такими приёмами его не взять. хайтам отводит взгляд — это явно не его сфера интересов. — он же ужасно навязчивый. редко сразу убирает за собой и посуду, и краски свои, и одежду разбрасывает по комнате. постоянно ноет, если какие-то проекты не получаются. вечно чем-то недоволен. — аль-хайтам, ты не думал, что… — хайтам, ты идиот и ты никому не нравишься, — тигнари закатывает глаза, не выдержав поразительного уровня эмоционального интеллекта, и падает на диван рядом с сайно. в такие моменты ему достаточно взять его руку в свою, нежно перебрать его пальцы и, наконец, успокоиться. он бы мог предложить такую услугу и хайтаму, но ему совершенно точно не хочется, чтобы и сайно попал не в те руки. — я не идиот, — цокает аль-хайтам, хочет продолжить, но одёргивает себя на полуслове — его, конечно, не все ненавидят, но кто-то уж точно. кавех в компании чертовски довольной коллеи и её пакетов с покупками возвращается как раз вовремя, чтобы эта дружеская беседа не перетекла в имитацию кулачного боя. он замечает аль-хайтама не сразу, но в тот момент, когда их глаза встречаются, он замирает на месте, не в силах даже натянуть на лицо привычную маску: глаза распахнуты, рот приоткрыт словно для того, чтобы начать ссору, руки тянутся друг к другу, чтобы сжать так крепко, что ничего, кроме втыкающихся в кожу ногтей ощутить будет невозможно. — кавех. — что? — давай поговорим. — говори. стоит хайтаму открыть рот (хотя в его случае всё же стоит сначала подумать о том, что хочешь озвучить, и только после открывать рот), как кавех, абсолютно наплевав на раскалённую атмосферу в комнате, тут же разворачивается на каблуках и следует в сторону спальных комнат, одну из которых сейчас занимает сам. кавех похож на тень. обычно тени замечаешь только в те моменты, когда они становятся отчётливо видны, когда солнце или какой-нибудь уличный фонарь отражает их в грязном асфальте и заставляет обратить на себя внимание. кавех похож на тень, но по-другому: у него нет лица. таким пустым хайтам не видел его уже очень давно, наверное, со времён, когда тот стоял у его дома и умолял выделить ему хотя бы стул и стол, чтобы было место, где можно будет создавать проекты зданий, чтобы дал ему остаться на ночь или две, чтобы тот мог немного подзаработать, разобраться с долгами и встать на ноги. конечно, кавеху никогда не мешало напомнить о том, что просьба была весьма ограничена по времени и не стоит злоупотреблять его благожелательностью. в такие моменты на его лице читалась вина, и хайтам знал, что тот ненавидит себя из-за этого. сейчас какое-то другое чувство было частью богатого спектра эмоций кавеха, но понять её хайтам не смог — тот слишком быстро сбежал, а коллеи и сайно последовали за ним. после того дня тигнари попросил аль-хайтама в ближайшее время не приходить; кавеху было так плохо («из-за слёз он почти не мог дышать»), что тигнари пришлось всучить ему какое-то нереальное, но вполне безопасное количество успокоительного и практически насильно уложить спать. хайтама всё это только бесило. ему казалось, что все носятся с ребёнком, который не научился в своей жизни ничему, помимо манипулирования взрослыми слезами, капризами и истериками. те дети, которые валяются на грязном полу в магазине, выпрашивая у нерадивого папаши или забившей мамаши какую-то дорогущую игрушку. вот только кавех не ребёнок — его можно выселить, ему можно сказать, что не прав, что он идиот и что с таким отношением к жизни он никогда не выберется из того дерьма, в котором так удобно осел. хотя, честно говоря, иногда без кавеха всё идёт как-то не так. ужины в одиночестве будто бы не такие сытные, утром ссоры о крошках на столе уже не заряжают на весь последующий день, а постель холодная настолько, что приходится спать под двумя одеялами сразу, одно из которых, как обнаруживается наутро, хайтам обнимал во сне. может, всё действительно настолько плачевно? это был вечер выходного дня, когда сайно, тигнари и коллеи уехали в зоопарк в соседний городок, оставив кавеха дома. он отказался ехать: денег у него всё ещё маловато, тем более на развлечения, да и портить кому-то хорошее настроение своей вечно кислой миной он не хотел. тигнари говорит, что ему становится заметно получше. сайно всё же предлагает поехать ещё несколько раз, прежде чем получает уверенный отказ. коллеи берёт с него обещание, что завтра они вместе сходят на природу, где кавех сможет порисовать, а она обязательно сплетёт ему венок из цветов. кавех мягко улыбается, говорит, что это отличная идея и желает повеселиться и отдохнуть. когда все трое остаются за дверью, плечи падают вниз вместе с так тяжело дающейся улыбкой; можно прийти в себя. кавех не уверен, почему так легко поддаётся эмоциям. ему словно тесно внутри самого себя, хочется выплеснуть всё это к чертям, но не работает. он бы раскидал всё вокруг себя, смёл книги с полок, вырвал бы из них драгоценные страницы с драгоценными знаниями, может, даже сломал бы ножки рабочего стола, но кавех сдерживается: в один из таких моментов он как-то чуть не испортил собственный проект, над которым корпел больше месяца. было бы обидно, прояви он чуть меньше сдержанности. а ведь повод есть. он всегда есть, когда есть аль-хайтам, и неважно, находятся ли они рядом, или он всего лишь занимает все мысли. хайтам раздражает до зуда в глазах, до слёз. когда он пытается главенствовать и ведёт себя как последний козёл, хочется сломать ему нос одной из его толстенных книг, в другой раз — просто оттолкнуть от себя подальше и как следует прикрикнуть, чтобы не подходил и не трогал. ведь аль-хайтам никогда не сдерживается. не кричит, не поднимает руку, даже не запрещает уйти — но он никогда не замолкает тогда, когда даже рот не следовало открывать. кавеху даже не обидно тратить на этого заносчивого мудака всю свою энергию — поорать лишний раз никому не помешает, а кавеху и подавно. но когда не остаётся сил, что прикажете ему делать? он умеет только разлетаться на части по примеру своей любимой кружки, если сделать так, что он не выдержит боли. впрочем, ничего кроме боли он и не ожидал. полюбить практически машину, бесчувственную, полную прописанных команд с единственной целью — успешно завершить задание. для него нет истин: истина выведена чёткими строчками в книжках и документах, загруженных в металлическую башку. не приступит — получит наказание. не приступит — станет проклятым девиантом, тем, кого необходимо обезвредить по долгу службы. он не ломается, потому что внутри него — крепкий стержень. кавех ломается, потому что его стержень уже был снесёт к чертям. эта машина свернёт вам шею, если от него этого потребуют, даже глазом не моргнёт, и вот — ваша шея в его руках, вы выдыхаете в последний раз, а он уже отправляет отчёт о выполненной задаче. кавеху иногда снится это в самых жутких кошмарах. поэтому, когда аль-хайтам приходит впервые после их последней встречи, кавех изо всех сил старается сделать вид, что его всего лишь настораживает выражение его лица. — тебе чего? — спрашивает он как можно более уверенно, держа дверь лишь слегка приоткрытой. он только что вернулся с очередной встречи с заказчиком, ужасно устал и хотел, если честно, просто завалиться на кровать и проспать до момента, когда переносить дэдлайн уже будет невозможно. — хочу поговорить. — может, пойдёшь со своими книжками поболтаешь? или решил на что-то менее полезное и продуктивное время потратить в кои-то веки? — кавех. пожалуйста. кавех не уверен, почему так легко поддаётся эмоциям и тому, что говорит аль-хайтам. возможно, ему действительно достаточно сказать, чтобы кавех впустил его, чтобы тот вновь оказался в его жизни. кавех не мазохист, ему не нравится, когда ему больно, но может есть такая боль, которую стоит терпеть? хайтам не даёт ему времени погрузиться во все эти мысли. — ладно, проходи, но я буду переодеваться и ложиться спать, так что тебе в любом случае должен быть стыдно, что ты тут, — кавех раскрывает дверь, впускает бывшего соседа в чужую квартиру и, не оборачиваясь, уходит в сторону своей комнаты. своей, конечно, на словах — он не собирается висеть у друзей на шее балластом, да и для того, чтобы это чувство чего-то своего появилось, нужно всё же нечто большее, чем несколько недель пребывая на одной точке в полнейшей стагнации. начиная стягивать с себя брюки, кавех недовольно выдыхает в своей привычной манере. он убирает из волос все украшения, коротко массирует пульсирующую от нервов голову пальцами и ещё до того, как аль-хайтам заходит следом за ним в его комнату, успевает оказаться в кровати под плотным одеялом. хайтаму не нужно много времени, чтобы осмотреться. вещей в комнате не так много, но, стоит отдать должное, кавех успел обустроиться здесь так, словно всё же остаётся надолго. весь стол, как и всегда, завален рабочим хламом, куча бумажек, чертежей, изгрызенных карандашей, линеек разных форм и размеров. в чуть приоткрытом шкафу одежда не уложена как следует, а валяется в одной куче; при этом хайтам всё ещё в голове уложить не может, как тому удаётся всё время так хорошо выглядеть. — у тебя столько игрушек, — хайтам присаживается на край кровати кавеха, рассматривая её. он, честно говоря, не уверен, помнит ли, как именно выглядит кровать кавеха у них дома, но он точно засыпал на ней пару раз после того, как тот ушёл. а ещё, до ухода кавеха, они часто засыпали вместе, и хайтам, кажется, немного скучает по этому, потому что ненавидит мёрзнуть. — это игрушки коллеи. она дала мне несколько, потому что…, — кавех шумно выдыхает вместо продолжения фразы, всё ещё сидя практически спиной к хайтаму, опустив голову и укутавшись в мягкое одеяло. — потому что ты не можешь засыпать, не обнимая что-то во сне, — хмыкает хайтам. да, пожалуй, это именно то, по чему он скучал. — но это точно твоя. не понимая, кавех оборачивается на него и сразу же позволяет себе ласковую улыбку — в руке хайтама небольшая кукла в льняном платьице, с заплетёнными косичками и широкой улыбкой, смотрящая на него добродушно своими глазками-пуговками. он берёт её из тёплой ладони хайтама, глядя мгновение в её личико. — да, моя. я захватил её с собой, когда уходил. без неё мне совсем не спится. — она маленькая. не подходит для объятий. — знаешь, даже маленьких можно обнимать. это не значит, что их недостаточно. хайтам поджимает губы, а кавех, поправляя платьице куколки, сажает её у своей подушки, теперь уже поворачиваясь к хайтаму почти лицом к лицу. — кавех. — нет. дай мне сказать. аль-хайтам замолкает. он даёт кавеху раз или два шумно втянуть воздух через нос, прежде чем тот начинает говорить, не поднимая глаз от своих пальцев, которые он нервно теребит. — я понять не могу, что тебе от меня нужно, — его голос становится значительно тише, чем раньше. хайтам не знает, изменилось ли это за всё то время, что они не жили вместе, или он такой сейчас потому, что кавеху сложно говорить с ним. — я не знаю, что мне сделать, чтобы заслужить от тебя хоть одно хорошее слово. я не… когда ты рядом, я чувствую себя так, словно рассыпаюсь в песок, и ни одна из этих песчинок ничего не стоит, хайтам. понимаешь? он поднимает на него глаза впервые за разговор. они немного слезятся и прожигают насквозь так сильно, что аль-хайтаму приходится отвести взгляд. — меня всё время недостаточно для тебя. я плох как сосед, плохо как художник, как человек. как человек, который мог бы быть для тебя хоть кем-то значимым. они оба сглатывают этот ком — один на двоих. им всё ещё странно говорить о чём-то подобном вслух несмотря на то, что это стало вполне привычным делом. разве что, за исключением последних недель, когда они не виделись. кавех злится на себя, что думал о нём, когда оставался дома один. хайтам не признается даже себе, что не мог заснуть без этих мыслей, иначе они лезли в голове в каком-то метаморфозном виде. неужели им обоим так сложно отделаться друг от друга окончательно? — ты ведь ненавидишь меня, хайтам. зачем всё это? — ты должен вернуться. кавех усмехается искренне, глядя на хайтама как на сумасшедшего. может, он головой ударился, пока его не было, вот его и начало толкать на всякие глупости? — назови мне хоть одну причину, по которой я должен вернуться, — кавех сжимает в руках край одеяла, пытается разглядеть на лице аль-хайтама ту эмоцию, которая позволит понять хоть что-то. хайтам складывает руки в замок, смотрит в пол; он знает, что нельзя просто сказать, что это потому, что он скучает. он и не скучает вовсе, но кавех был чем-то таким, без чего его жизнь теперь кажется какой-то серой. кажется, он скучает по ссорам, по крикам, слезам, экспрессии и чувствительности. кажется, это неправильно, но ему нечего делать с этой мыслью. — потому что там твой дом. не тут. — дом там, где тебя ценят. где ты нужен. где тебя любят. а они ценят и любят меня. «я тебя ценю. ты мне так нужен. я—» — я люблю тебя. — нет. ты не любишь. ты совершенно не понимаешь, что это значит, хайтам, уж поверь мне. хайтам верит. он не знает, что это значит. тишина сжирает их по одному, потому что даже сейчас они не могут просто взяться за руки, сказать друг другу честные слова и… никто из них не знает, что делать дальше. кавех ждёт, что аль-хайтам встанет и уйдёт, догадается не прощаться и не говорить ничего идиотского. хайтам надеется, что кавех прогонит его, закатит истерику снова и снова назовёт идиотом. разве он просит слишком многого? — прежде чем я уйду, можно мне… — хайтам ощущает это давящее чувство внутри, странное, непривычное, потому что впервые он чувствует себя более жалким, чем кавех. может, кавех и не такой уж жалкий. просто нуждающийся в жалости. кавех пожимает плечами так, что это не похоже ни на да, ни на нет, и хайтам принимает это за шанс. он аккуратно ложится на край постели кавеха, похлопывает рядом с собой. тот ложится рядом, голову кладёт на груди хайтама и чувствует себя отвратительно. наверное, так и должно быть. не зря же хайтам считает его слабым. впрочем, плевать. пока у аль-хайтама рот на замке, пока он может только спокойно дышать полной грудью и слегка приобнимать его, кавех смирится с тем, какой он слабый и жалкий. но только на один вечер. очередной невыносимый вечер.