Манипуляция

      Жан медленно брёл по коридорам замка. Усталость после нескольких часов ночного дежурства наваливалась на плечи, пригибая, заставляя глаза слипаться. Жан зевал, но до постели нужно было ещё дойти.       Единственной, что не позволяла ему завалиться, сдаться окончательно, перевестись, наконец, в военную полицию и припеваючи жить в столице — была Микаса.       Жан с воодушевлением думал о ней часами. Казалось, она всегда была где-то рядом, прижилась в сознании, заодно отхватив себе огромное местечко в его сердце. Она накрепко засела там, и Жан не пытался выгнать её.       Он немного ускорил шаг. Чем быстрее доберётся до кровати, тем быстрее провалится в сон, а значит, завтра наступит гораздо раньше.       Жан собирался признаться ей.       Он твёрдо решил: не важно, что она почти не обращает на него внимания, что вечно вертится вокруг Эрена. Жан должен попытаться. По Микасе всегда трудно было сказать, что она чувствовала на самом деле, но любой знак внимания Жан трактовал в свою пользу. Если она ненароком взглянула на него в толпе, или поприветствовала кивком головы, поблагодарила за что-то — Жан сразу же расплывался в улыбке, лелея надежду на то, что он ей не безразличен.       Микаса для него была тем самым лучиком надежды, спасительной ниточкой в череде ужасных событий, вылазок, лишений и неудач. Её мягкая улыбка заставляла душу трепетать. Рядом с ней сердце начинало биться в бешеном ритме, и Жан порой думал, что с ним не всё в порядке. Но это приятное волнение только укрепляло его в решении поскорее рассказать о своих чувствах.       Он мечтал, что поведает ей о своей любви, что она ответит взаимностью, доверится ему, и что Жан наконец-то сможет добиться чего-то большего, нежели редких улыбок и взглядов. Каждый раз, когда он видел её, кровь закипала, заставляя думать о странных вещах. Ему хотелось быть ближе, иметь возможность касаться её и, наконец, попробовать вкус её пухлых губ.       Жан до сих пор берёг в мыслях воспоминание о том, как он спас её в одной из битв. Пускай она даже не поблагодарила его тогда, но Жан не мог держать на неё зла за такую глупость. В пылу сражения можно было забыть о том, как зовут мать родную, и места для вежливости там почти не находилось. Ему и не нужны были все эти слова. Главным было то, что Микаса осталась в живых, и что он смог дотронуться до неё. Пускай всего одно мгновение, но он крепко обнимал её, спасая от неминуемой гибели.       Жан не до конца понимал, что такая девушка, как Микаса, забыла в разведке. То, что она поплелась сюда за Эреном — сильно злило. Она была достойна жить в богатстве и роскоши, чтобы её изящные руки никогда не касались работы, а уж тем более меча. Жан каждый раз с ужасом наблюдал за тем, как Микаса яростно сражается, вечно заляпанная грязью и кровью, и мечтал лишь о том, что этот ад когда-то закончится, что они смогут пройти сквозь него, оставшись в живых, не поломанными и не сошедшими с ума. Тогда он сделает ей предложение, непременно сделает. Увезёт её в столицу и будет заботиться о ней, оберегая, будто самое ценное в мире сокровище.       На других девушек Жан не мог даже смотреть. Друзья часто обсуждали свои похождения, и со снисхождением хлопали Жана по плечу, говоря, что ему нужно снизить планку, что Микасы ему не видать, и что она полностью поглощена Эреном. Знала бы она о том, как её дорого́й Эрен хранит себя, давно бы уже забыла о нём. Но лезть в чужие дела Жан не любил. Да и Микаса вряд ли обрадовалась бы, узнав, что Эрен уже давно не тот мальчишка, что пришёл в разведку несколько лет назад. Жан вполне мог ждать, пока Микаса узнает это сама, или когда кто другой неосторожно проболтается.       Новобранцы и вовсе глядели на него, как на сумасшедшего, если кто пробалтывался о его чувствах к Микасе. Она всем казалась недосягаемой вершиной, холодной, как сам лёд. Но Жану так не казалось. Он знал и видел и другую её сторону. Мягкую, женственную и до бесконечности прекрасную.       Жан искренне верил, что у него есть шанс. Даже если Микаса откажет ему — он всё равно будет спокоен, хотя бы потому что заронил в её голову мысль о том, что на этом свете есть человек, который по-настоящему любит её, а не нагло пользуется её силой. Он мечтал о том, что когда-нибудь она ответит ему взаимностью и сделает самым счастливым человеком на земле, и тогда он утрёт нос всем этим грязным солдатам, которые могли думать лишь о том, чтобы поскорее кому-нибудь присунуть. Ради такой девушки он мог сколько угодно ждать, и был уверен, что его ожидание окупится с лихвой. Жан чувствовал к ней что-то совершенно эфемерное, возвышенное. Им владела совсем не похоть, а тёплое и светлое чувство искренней любви.       Ночами он украдкой рисовал наброски с её портретами, по памяти восстанавливая мельчайшие детали её кукольного лица, и мечтал о том, что когда-нибудь она будет по-настоящему его.       Нет, он не утверждал того, что вёл себя, сродни ангелу. Бывало, порой, ночами он представлял себе её образ, воображал её рядом, услаждая порывы собственной плоти, но не считал это чем-то плохим. Его чувства к ней были искренними, и Жан надеялся в итоге добиться её расположения. И тогда ему больше не нужно будет ничего выдумывать, и он сможет наслаждаться близостью с ней настоящей, тёплой, живой.       За своими мыслями Жан не заметил, как добрался до кабинета капитана. Он резко тряхнул головой, прогоняя распаляющие воображение мысли. Силы были почти на исходе, сильно хотелось спать, и Жан надеялся поскорее оказаться в постели. До собственной комнаты было совсем недалеко, но его привлёк свет из приоткрытой двери.       Все знали, что капитан мало спал, и Жан не удивился, заметив на стене подрагивающий отблеск керосиновой лампы. Было приятно знать, что не тебе одному приходится работать до ночи, и что даже командованию нелегко.       Жан приближался к кабинету, когда услышал странные звуки. Он остановился и прислушался. Глухие вздохи доносились из приоткрытой двери, и лицо Жана тут же загорелось. В темноте вряд ли кто мог заметить пунцовость его щёк, но Жан постарался быстро успокоиться. Он уже не раз становился невольным свидетелем чьих-то встреч, но всё ещё не привык к тому, что его друзья повзрослели, их стали интересовать такие вещи, и бывало такое, что он просыпался ночью от чьей-то возни, а то и вовсе натыкался днём на солдат, которым слишком не терпелось. И всё же Жана это до сих пор смущало. Леви и вовсе не казался тем человеком, который мог бы завести отношения. От одного его взгляда даже порядком возмужавшего Жана бросало в дрожь, и он не мог представить, как кто-то мог находить его привлекательным. Захотелось узнать, кто же решился на такое.       Жан усмехнулся про себя. Конечно, многие хотели бы прибрать к рукам местечко получше. Отношения с капитаном этому только способствуют. У него и еда вкуснее, и кровать помягче, не то что у простых солдат.       В груди жадно загорелось любопытство. Хотелось хоть одним глазком посмотреть на ту девушку, что легла с капитаном. Он гадал, перебирая варианты в голове, но никак не мог остановиться хоть на одной персоне. Сложно было представить, чтобы девушка в здравом уме предпочла кому угодно капитана Леви. Даже Конни не казался Жану худшим вариантом. Но всё же какие-то соображения о том, кто мог уединиться с капитаном, у Жана были. По разведке ходили слухи, что майор Ханджи часто видится с Леви, и кто-то даже был готов поклясться, что заметил, как капитан моет её в общей душевой. Жану казалось, что это могло быть не так далеко от правды, и если слухи были чем-то бо́льшим, то в кабинете могла быть и майор. Но тонкий голос девушки, томно вздыхающей в прозрачной тишине ночи, не походил на звонкие выкрики команд майора. Хотя знать наверняка Жан не мог. Да и вообще, Ханджи многим напоминала мужчину, и об этом тоже часто шутили в казармах.       Жан уверенно шагнул вперёд. Всё же это было не его дело. Капитан Леви наверняка случайно забыл закрыть за собой дверь. Тонкая полоска света расчерчивала коридор, деля его на две неравные половины. До слуха донёсся ещё один лёгкий стон. Жан вдруг почувствовал раздражение. Случайно подслушивать личные дела других ему было неприятно, захотелось подойти и хлопнуть дверью, даже если потом его отчитают, просто чтобы капитан знал, что хотя бы для кого-то в разведке это неприемлемо.       Подходя ближе к кабинету, Жан всё сильнее убеждался в своих мыслях, но вдруг остановился. В голове снова возник образ Микасы: её красивое лицо с лучистыми глазами цвета чистого серебра и пухлыми, персиковыми губами, и её сильное, изящное тело. Если бы у него была возможность уединиться с ней, неужели он отказался бы? Всем было плевать на похождения других. Лишь бы высыпаться давали, и Жан на мгновение засомневался, но тут же тряхнул головой. Он бы не хотел заниматься такими вещами на виду у всех. Микаса бы ни за что не согласилась. Жану хотелось скрыть её ото всех, и он не позволил бы кому-то подглядеть за ними. Он-то уж постарался бы отыскать укромное местечко, только чтобы его любимой было комфортно. Отчего-то Жан был уверен, что Микаса выше этого всего, особенно когда всё её внимание занимал только болван Эрен, даже и не пытаясь воспользоваться её привязанностью. Хотя за это Жан хоть и нехотя, но мог сказать ему спасибо. Какие-то части здравого смысла ещё оставались в его проеденной титаном голове. Отчего-то Жан был уверен, что такую девушку, как Микасу, нужно было по-настоящему покорить, и что в разведке ни у кого не было ни единого шанса. Она смотрела на всех свысока, уверенная в себе и своей силе, и только в их маленьком кругу элитного отряда можно было увидеть другую её сторону. Как она улыбается, как шутит, иногда даже смеётся. Жан почти что завидовал сам себе, что мог видеть недоступное другим. Но до сих пор он так и не смог признаться ей в своих чувствах. Каждый раз что-то да останавливало его в шаге от простого «люблю», и он отступал, надеясь, что представится другой раз.       Но больше откладывать было невозможно. Чувства съедали его изнутри, она заполнила все его мысли, и ему было нужно выплеснуть всё это, открыть перед Микасой своё сердце, надеясь на взаимность.       Жан уже совсем близко подошёл к кабинету, собираясь тихо проскочить, чтобы его не заметили, но, шмыгнув мимо двери, откуда доносились сбитые вздохи и шевеление, он не смог не заглянуть в щель всего на долю секунды. Из чистого интереса. Хочется потом с товарищами обсудить, кто смог добраться до капитанской постели, не испугавшись его характера и жестокости.       Сердце пропустило удар. Лёгкие сдавило тугой верёвкой, выбивая воздух из грудной клетки. Почудилось?       Жан резко остановился, чувствуя, как колотится в беспокойстве сердце. Не могло такого быть, но ему показалось, что в маленькой щели приоткрытой двери он увидел знакомые чёрные волосы. Он мог узнать их из тысячи похожих, и это сходство теперь сводило его с ума. Страшась того, чтобы быть замеченным, он всё же едва отклонился назад, снова заглядывая в комнату.       Прямо напротив двери стоял добротный стол, за которым часто можно было застать капитана за работой, только теперь на него опиралась Микаса, тяжело дыша, а по её телу скользили руки самого капитана, касаясь её в тех местах, о которых Жан мог только мечтать.       Тот прекрасный образ непорочной и светлой Микасы рассы́пался в пыль, стоило ему заметить, что её молочного цвета грудь оголена, что она тает от прикосновений, когда капитан, не стесняясь, поглаживает её тело.       Жан резко отпрянул от двери, прислонился к показавшейся ледяной каменной стене и закрыл лицо руками. Он не хотел верить в это, не хотел слышать тихих вздохов удовольствия от того, что делал с его любимой другой мужчина.       Жан не знал, сколько простоял так, ошарашенный и оскорблённый. Микаса вдруг оказалась абсолютно такой же, как и все девушки вокруг. Такой же грязной, падкой до постыдных удовольствий. В горле стоял ком. Хотелось закричать, ворваться в кабинет и хорошенько врезать капитану за то, что он осквернил его любовь. Всё то светлое, что Жан испытывал, вмиг затянулось образом полураздетой Микасы, льнущей к грязным мужским рукам.       Сердце, казалось, разорвёт грудную клетку. Боль накатывала волнами, выжигая всё внутри. Хотелось расцарапать себе грудь, вырвать рёбра и раздавить колотящееся сердце, которое так сильно болело.       Жан ещё никогда не испытывал такого горького разочарования, и оно поглощало его, заставляя позабыть обо всех радостных мыслях о будущем.       Каким дураком он чувствовал себя теперь! Мечты о доме в столице, хорошей жизни, семье, детях — всё растворилось, показавшись совсем смешным и ничтожным. Пока он думал о том, как вытащить Микасу из этой грязи, как получить место в военной полиции и больше никогда не надевать куртку с нашивкой крыльев свободы, Микаса и не вспоминала о нём. Жан думал, что все эти улыбки украдкой, слова — всё это что-нибудь да значило, но теперь он сам убедился, что её интересовало то же, что и других — простой секс. Её идеальный образ разбился о реальность, и Жан едва сдерживал внутренние порывы забежать в кабинет, оторвать её от капитана, прижать к себе, хоть раз в жизни ощутить её тепло, которого он так искренне желал, и втолковать ей, что она не должна так вести себя, что она не может быть такой, что должна была беречь себя. Но теперь она была запятнана, не могла принадлежать ему, и боль одна заставляла его оставаться в реальности.       Внутри всё кипело так, словно органы не находили себе места, но хуже всего было то, что он всё ещё никак не мог оторваться от этой чёртовой двери. Он слышал, как эти двое тихо переговаривались хоть и не улавливал слов, но Леви что-то шептал Микасе, и она говорила что-то в ответ своим мягким, тонким голосом. Он слышал их мокрые поцелуи, шорох одежды и чувствовал, как в нём самом зарождается возбуждение. Молодой организм быстро отреагировал на недвусмысленные звуки, доносившиеся из кабинета.       Жан чувствовал, как его распирает от обиды и несправедливости, корил себя за глупое любопытство. Он мог бы никогда не узнать этого и спокойно жить, лелея внутри надежды, но пути назад уже не было. Как противно было думать о том, что Микаса, которую он уже считал своей, трахается с этим жестоким и придирчивым капитаном. Жан даже не мог понять, что она нашла в нём. Маленький рост, странное лицо, взгляд всегда недовольный, злобный. Невозможно было представить, чтобы кому-то захотелось с ним сблизится. Но Микаса была сейчас здесь с ним, и Жану оставалось только молиться, чтобы это всё оказалось каким-то странным, извращённым сном. Может быть, он просто уснул на посту, и ему правда всё приснилось?       Но звук расстёгивающихся ремней вернул его в реальность. Микаса шумно простонала. Жан слышал скрип стола, влажные звуки соприкасающихся тел и ненавидел их обоих. И проклятого капитана, отобравшего у него шанс на счастливую жизнь, и Микасу, не оправдавшую его надежд.       От негодования мысли потерялись, и он почти неосознанно коснулся брюк, скрывающих твердеющую плоть. Жан тут же отдёрнул руку в отвращении. От себя было противно. Возбудиться от того, что твою любимую трахает какой-то мужчина, было мерзко, но молодое тело требовало своё. Жан недолго мучил себя моральными терзаниями. Эти двое не могли ничего заметить, они были слишком увлечены собой. На дворе ночь, пост передан, и его товарищ наверняка вглядывается в тёмную даль, далеко отсюда, от этого прогнившего места.       Жан одним движением расстегнул ширинку, ныряя рукой к горячей коже, приятной болью отозвавшейся на прикосновение.       Плевать. Если он не может получить Микасу настоящей, он поработает со своей фантазией, как делал множество раз. Он слушал, как Микаса постанывает за дверью, тут же представляя, что она не там, с другим, а совсем рядом, в его руках, что он касается её мягкой, наверняка бархатистой кожи, гладит по упругой юной груди, спускаясь всё ниже, пока не находит самое чувствительное место, нежно поглаживая, лаская, чувствуя, как её влага растекается по пальцам, и как Микаса жмётся всё ближе к нему, желая больше ласки.       Жан не раз представлял себе её, но теперь ощущения будто стали гораздо ярче. Он увидел достаточно её тела для того, чтобы заполнить недостающие детали прекрасной мозаики, мог слышать её чарующий голос, мурашками отдающийся в теле, и медленно поглаживал себя, ловя мелкие волны накатывающего удовольствия.       Желая хотя бы представить, что она стонет под ним, от его прикосновений и ласк, Жан ещё раз заглянул за приоткрытую дверь. Микаса явно была сильно увлечена происходящим и не обращала внимания ни на что вокруг, и Жан смотрел на неё через маленькую щель в двери, жадно вглядываясь в каждую мелкую черту, стараясь запомнить все детали, отпечатать их в памяти, чтобы потом прокручивать снова и снова.       Он рассматривал её напряжённое от наслаждения лицо, порозовевшие щёки и грудь, и вёл рукой от самого основания до головки, представляя, как входит в неё, как она стонет под ним и сдерживал себя, чтобы не шуметь. Дыхание уже сбилось, но Жан продолжал смотреть на то, как руки капитана гуляют по её обнажённой груди, как он целует её, как жмёт к себе и толкается вперёд, заставляя Микасу сладко постанывать от удовольствия.       Жан понимал, насколько это мерзко и грязно, но чувства переполняли его, заставляя всё быстрее водить рукой по разгорячённой плоти, обжигаясь постыдным удовольствием снова и снова. Он мечтал каким-то чудом оказаться на месте капитана. Теперь уже было плевать на его принципы, на то, что он когда-то надеялся завести с этой девушкой семью. Теперь, когда он увидел её настоящую натуру, в сердце не осталось ничего, кроме жгучей обиды и похоти. Он увидел возможность и воспользовался ей, несмотря на то, как отвратительно будет чувствовать себя потом. Но это уже не казалось ему таким важным, ведь в эту самую секунду он почти чувствовал на себе не собственную руку, а податливое тело Микасы, извивающееся в его объятиях.       Жан продолжал разглядывать их в щель, совершенно потерявшись в собственных идеях, забывая о том, что он и вовсе не должен находиться здесь. Но возбуждение требовало всплеска, желало выбраться наружу, будто залечивая разбитое сердце, обволакивая слух нежным голосом той, кто уже не была достойна его любви.       Микаса приоткрыла глаза, опуская их на Леви, нежно разглядывая его, и Жан едва не взвыл от несправедливости, и в своём негодовании забыл, за чем он вообще наблюдает, и что его ни в коем случае не должны заметить. И в ту же секунду, как он подумал об этом, Микаса вскинула голову, тихо простонав от нового толчка капитана и тут же упёрлась взглядом в Жана.       Он вздрогнул, совсем немного не доходя до пика. Напряжение начинало быстро спадать, и он не мог заставить себя провести рукой ещё немного, дойти до конца. Лицо мгновенно залилось краской. Он стоял в этом узком осколке света, с членом в руках, разглядывая, как двое людей занимаются сексом. Стыд накрыл его с головой, и Жан уже чётко видел, какую взбучку устроит ему капитан, что Микаса сейчас же поднимет шум и он больше никогда не сможет посмотреть ей в глаза.       Вдруг все его домыслы и идеи рассыпались. Нет, он совсем не хотел, чтобы Микаса исчезла из его жизни. Теперь он лишь больше желал её, словно та была запретным плодом, который так и манил его своей сладостью и чарующим ароматом, и Жан знал, что, коснувшись его, отравит себя, но не мог отвести глаз, вглядываясь в любимое лицо.       Она перехватила его взгляд. Жан сглотнул. Микаса не отворачивалась, ничего не говорила, она продолжала хватать приоткрытым ртом воздух, постанывая от удовольствия, пока капитан крепко сжимал её тело, жадно зацеловывая, оставляя на фарфоровой коже яркие алые следы.       Её серебристые глаза сверкнули в свете лампы, и она ухмыльнулась, глядя прямо на Жана, сильнее выгнулась, притягивая капитана ближе к себе, и тот задвигался быстрее, словно уже понимал Микасу без слов. Она гладила капитана по рубашке на спине — он даже не разделся, и Жан, глядя на эту картину, почти чувствовал её прикосновения на себе. Дрожь пошла по всему телу, когда Микаса улыбнулась ему.       Ей нравилось, что на неё смотрят.       Осознание пришло внезапно, и Жан не мог так легко поверить в это. Микаса оказалась противоположностью всему тому, чем он представлял её. Она дразнила его, словно говоря — смотри, чего ты никогда не получишь. Она позволяла разглядывать себя, словно на выставке, словно знала, что выглядит как прекрасная, бесценная мраморная статуя, отгороженная от мира охраной, через которую никто не сможет пробиться. Её нельзя было коснуться, но можно было разглядывать до потери пульса, пока голова не переполнится яркими образами, навсегда отпечатываясь в сознании.       Жан не смел отвести взгляда. Ошарашенный, взволнованный, возбуждённый, он продолжал смотреть, словно заворожённый, на то, как она отвечает на толчки капитана. Микаса бросила всего лишь один взгляд на его пах, прежде чем вернуться к его лицу, и вдруг откинула голову назад, повинуясь чувственным поцелуям Леви, но больше не разрывая зрительного контакта с Жаном.       Комната была наполнена ароматами двух тел, движущихся в страстном танце, и Жан, будто отошедший ото сна, снова задвигал по себе рукой, возвращая возбуждение. Микаса то смотрела на него, то притягивала к себе лицо капитана, грязно целуя. Жан стоял достаточно близко, чтобы видеть, как переплетаются их языки, и отвращение боролось в его голове с ярким возбуждением, никогда раньше не испытываемом.       Микаса уже не сдерживала громких стонов, тяжело дышала, пока Леви шептал ей, чтобы она была тише, но недостаточно настойчиво, чтобы она действительно его послушала.       Жан чувствовал, как подходит к пику. Его горячая твёрдая плоть пульсировала в руке, удовольствием отзываясь во всём теле.       Микаса вдруг снова перехватила его взгляд. Она вжалась в капитана Леви, толкалась бёдрами ему навстречу, раскрываясь перед ним, позволяя ему ласкать себя. Капитан ускорился ещё, заставляя стол позади них жалобно поскрипывать от серьёзной нагрузки, но Жана всё это не интересовало.       Он с наслаждением вглядывался в глаза Микасы, подёрнутые туманом блаженства, и легко представлял её под собой, будто это он скользил в её наверняка нежной, горячей и влажной плоти, сжимающей и узкой, будто Микаса таяла в его руках, наслаждалась его поцелуями.       Она вдруг задрожала, свела брови, лицо её напряглось, но она продолжала смотреть вперёд, на Жана, впиваясь в него взглядом, и он быстро задвигал рукой, ловя их темп, накаляя себя до самого предела.       Микаса протяжно простонала, глазами приковав Жана к себе, свела брови в неге горячего удовольствия, и Жан кончил вместе с ней, плеснув горячим семенем себе на ладонь.       Он отрывисто дышал, стараясь как можно быстрее восстановить дыхание, всё ещё наблюдая за тем, как капитан рукой помогает себе кончить. Жан заметил, как семя капитана плеснулось куда-то, скорее всего Микасе на живот, и поморщился, не желая больше видеть, что девушка, которую он любил, которой восхищался, словно сошедшим с небес ангелом, ведёт себя не лучше продажной девицы из борделя.       Жан быстро застегнул брюки, перед этим в спешке вытирая руку о собственное бельё. Всё равно это придётся выстирать.       Леви горячо поцеловал Микасу так, словно она принадлежала лишь ему, и она поддавалась на поцелуй, так же рьяно отвечая, уже словно забыв о Жане, бесстыдно подглядывающим за ними.       — Ты не закрыл дверь? — Микаса вдруг дёрнулась, и лицо её преобразилось из довольного в испуганное, когда она снова взглянула на Жана.       Он был готов тут же провалиться сквозь землю. Микаса только что кончила вместе с ним, позволив ему ублажать себя глядя на них, и вдруг выдала его, делая вид, что не заметила приоткрытой двери, изображая из себя саму робость. Жан успел разозлиться, открыв рот, чтобы возразить, но быстро осознал, в каком он положении, и что нарушитель здесь именно он, и что чуть не раскрыл себя.       — Тц, приоткрылась, — недовольно проворчал Леви оборачиваясь, замечая тонкую щель, и Жан резко отпрянул в страхе, что его обнаружат. Но капитан уже застегнул брюки и слишком быстро подошёл к двери, и Жан не успел убраться подальше. Леви заметил его, тут же раскрывая дверь достаточно широко, чтобы можно было разглядеть всё, что творилось за ним. Жан ведь был сильно выше.       Он невольно глянул на то, что было позади. Микаса опиралась на стол, со спущенной до предплечий рубашке, без брюк и белья, красная и довольная, а на животе оставались тонкие белые следы. В голове промелькнула мысль о том, что он угадал, но Жан тут же прикрыл глаза, отворачиваясь так, словно не разглядывал Микасу всего пару мгновений назад.       Пунцовый, он отпрянул от двери, мысленно хваля себя за то, что уже застегнул брюки. Леви легко перехватил его взгляд, и ему ничего не нужно было говорить, чтобы Жан почувствовал холодок, прошедший по спине. Ледяные глаза капитана вводили его в ужас, даже несмотря на то, что тот выглядел уставшим, немного растрёпанным и стоял перед ним в помятой, выпущенной из брюк рубашке.       — Пост сдал, капитан Леви, отправляюсь на отбой, — отчеканил Жан, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Он пытался хоть что-то соврать, чтобы выйти из двусмысленной ситуации, но Леви молчал, и Жан продолжал тараторить:       — Я не собирался вас потревожить, просто мимо проходил. — Жан смотрел на него затравлено, боясь, что по одному лишь его виду будет ясно, что он лжёт, и в ту же секунду ненавидел себя за слабость и страх перед капитаном. Понимал, как выглядит в глазах Микасы сейчас, и снова взглянул поверх Леви. Микаса уже застегнула рубашку, хитро улыбнувшись ему, и его щёки загорелись сильнее.       Капитан перехватил его взгляд, и Жан вздрогнул, опасаясь того, что может сделать с ним этот человек. По спине покатились капельки пота, и отчего-то Жан подумал, что Леви уже понял, что тот стоял здесь далеко не одно мгновение, и что делал гораздо большее, нежели просто возвращался со службы в кровать.       — Проболтаешься, язык вырву, понял? — сказал капитан Леви и, не дожидаясь ответа, плотно захлопнул дверь, не позволяя Жану взглянуть на Микасу в последний раз.       Из-за толстой двери едва донёсся её приятный голос, такой нежный и робкий, будто она не наслаждалась тем, как разглядывает её Жан всего пару мгновений назад.       — Он точно не расскажет? — взволнованно спросила Микаса, и Жан услышал едва уловимый шум одежды. Наверное, капитан скинул рубашку.       — Точно, я за этим прослежу, — уверенно ответил Леви достаточно громко, чтобы дать понять, что на этом представление окончено, и если Жан не хочет себе лишних проблем, то ему пора уходить.       Жан шумно зашагал прочь, исчезая в темноте коридора.