До предела.

      Увидеть Хайтама, который плачет и умоляет кого-то — невозможно. Это не тот человек, он слишком горд и холоден. Эмоциональный диапазон ничуть не лучше, чем у асфальта.       Но Хайтама что-то гложет и это заметно. Кавех набирается терпения и сдерживает себя, чтобы не расспросить обо всем: знает, что партнёру сначала нужно все обдумать, а затем он придёт сам.       Взгляд у Хайтама теперь полон печали, а не привычного холода, местами в нем вспыхивает что-то, чему даже Кавех найти названия не может. Секретарь и без того молчалив, но теперь не говорит вовсе, закрывается в комнате, читает книги запоем, пишет что-то, а главное смотрит на Кавеха самым пустым в жизни взглядом.       Кавех смог спокойно сидеть и относительно не волноваться всего пару дней. Что это такое вообще? На «Ты в порядке?» он каждый день получал холодное «Да», а о нежных поцелуях в макушку вообще уже позабыл. Хайтама хотелось обнять, прижать к себе и никогда не отпускать.       Кави боялся, что это снова началось. Таких дней у его партнёра бывало много, но они всегда справлялись вместе. Когда Хайтаму снова и снова становится так дурно от своих ощущений, он просто приходит в комнату к архитектору, молча садится на кровать, поджимает ноги под себя и смотрит своим холодным взглядом, с немой просьбой. Кавех эти просьбы понимать научился быстро, он подходит, садится рядом, обнимает, прижимает к себе и шепчет на ухо, что все в порядке, что такие дни случаются и он не обязан чувствовать что-то всегда. Хайтам верит с трудом, дышит размеренно, ничего не отвечает и не может выдавить из себя ни слезинки. А плакать хотелось бездумно и много.       Сейчас же аль-Хайтам не приходит сам, а избегает общения, оставляя Кавеха в одиночестве. Кавех знает: Хайтам плохо понимает чужие чувства, но знает как работает общество и какие поступки приносят людям боль, поэтому странно, что Кавех не получает даже чая вечером — их традиции уже много лет.       У Кавеха терпение не железное, оно сделано из ситца, продуваемое насквозь. Он сам заваривает чай и себе и парню, приносит его в комнату, где застает секретаря за очередной книгой. — Я принес тебе чай. — Спасибо. — в голосе ни намёка на жизнь. — Давай поговорим, пожалуйста. Я волнуюсь. — Кавех садится рядом на диван, оставляя кружку на тумбочку. — Все в порядке. Извини, если это так не выглядело. Это причиняет тебе боль, я знаю, но мне нужно немного времени. Я подумаю и дам тебе знать, хорошо? — Хорошо. А о чем ты думаешь? В плане — а к чему мне готовиться? — Кави нервно смеется. — Я чувствую себя, — секретарь молчит, раздумывая, как это назвать, — Беспомощно? Тебе не стоит делать так много для меня. — Хайтам, нет. Мне не плевать на тебя и, поверь, ты делаешь более чем достаточно. Это нормально, что ты себя так чувствуешь, с другой стороны, посмотри, ты же чувствуешь! Нет плохих или хороших чувств, помнишь? — Да. — Как много тебе нужно времени, чтобы все обдумать? Ты не обязан, но я очень скучаю по тебе, можем лечь сегодня вместе?       Они встречаются уже без малого полгода, а живут вместе Архонты знают сколько. Но Хайтам не из тех людей, что проявляют инициативу в близости, он, как оказалось, просто напросто боялся её. Не самого факта близости, а факта отказа и того, что самому ему что-то не понравится. И Кавеху пришлось взять инициативу на себя: месяцы только почти что целомудренные поцелуи, да объятия. Хайтам под ними млел и лёд в нем постепенно таял. Они делали шаги вперед в эмоциональной стабильности Хайтама, трудами Кавеха, он узнавал, где его границы дозволенного и что ему приятно, а что нет в эмоциональном плане.       Кто бы мог подумать, что секретарь так любит тактильный контакт — объятия после тяжёлого вечера, держать друг друга за руки, переплетая пальцы, зарываться пальцами в чужих волосах, держать лицо напротив в своих руках, дотрагиваться ногами ног соседа под столом за завтраком. Жизнь с Хайтамом превратилась словно в жизнь с очень любвеобильным котом. Кавех совершенно не был против, а, наоборот, тихо визжал в подушку, вспоминая, как аль-Хайтам сам проявляет эти знаки внимания, как первые разы пугается сам своих действий, но становится смелее каждый раз, улыбается так слабо-слабо, но Кави знает, что это и есть его самая искренняя улыбка.       Но сколько бы шагов вперёд они ни делали, случаются дни, когда Хайтам просыпается абсолютно опустошенным. И он даже не замечает этого, потому что пустота внутри него знакома уже слишком много лет, а вот просыпаться каждое утро, видеть перед собой человека, который наполнил жизнь красками, чувствовать как внутри все сжимается от влюблённости — это совсем непривычно.       Такие дни будто заставляют сбросить счётчик их маленьких побед. Хайтам прекрасно живёт с этим, но это не жизнь, а существование. В такие дни он все больше работает, закрывается от мира и, самое главное, от Кавеха.       Однажды Хайтам принёс книгу, положил на стол перед архитектором, многозначительно взглянул на него, сказав «Я подумал, что ты очень много для меня делаешь. Ты должен понимать, что со мной происходит.» А затем с абсолютной надеждой в голосе, с таким облегчением произнёс «Я такой не один.»       Кавех проглатывает книгу за вечер, пытаясь понять все, что там описывается, но некоторые вещи для него неясны, ну, не в силах он понять, как можно ничего не чувствовать. Но он старается принять проблему, в книге написано все языком заумным, рассказывается о причинах болезни, о симптомах и, на радость Кавеху, методах решения.       Люди с такой врожденной особенностью вряд ли когда-то смогут чувствовать, как все остальные. И Кавеху правда страшно спросить, но все же он спрашивает: — Хайтам, скажи, а ты когда-нибудь, может быть в детстве, чувствовал хоть что-то? — Да. Когда бабушка была жива, я много чего чувствовал, думаю. — Значит, шансов у тебя куда больше! — Кавех смотрит своими горящими глазами, захлопывая книгу, тянется в объятия и радостно треплет парня по голове.       Кавех с извечным чувством вины, которое почти никогда не отпускает, перечитывает фрагменты книги, которые пометил как самые важные. Говорилось, что при начале лечения пациент будет испытывать тревогу, чувство вины, стыда, низкой самооценки и критического отношения к себе. Кавех действительно сомневался, что в Сумеру есть хоть один врач, готовый взяться за такую проблему. Версию с Тигнари Хайтам отмел сразу — не хочет нагружать друга проблемами, да и тем более тот не специализируется на таких вещах. Но ведь кто-то написал книгу, значит занимался исследованиями в этой области, более того, пришел даже к решению проблемы!       Надежды это внушало аль-Хайтаму мало, а Кавех, смотрящий на него с лицом «все, конечно, будет хорошо, но я не представляю как буду объяснять тебе то, как справляться с чувством вины.» Хайтам сам прочел книгу и только потом, размышляя над этим несколько дней, дал почитать ее партнеру. Это было странно, Хайтам чувствовал, что вместе с книгой отдает ему ключ от своей души, давая карт-бланш на изменения в ней. Он не уверен, что ему что-то поможет, но крохотное желание попробовать бьется в груди.       И вот, спустя пару недель после того, как Кавех начал очень аккуратно, тактично и уверенно использовать советы из книги, Хайтам испытывает облегчение, что первую ступень им проходить не нужно, ведь он осознает проблему, а это уже половина пути. Секретарю иногда казалось, что Кавеху намного тяжелее, чем ему самому, ведь он и стабильность в эмоциях — вещи несовместимые. Но Кавех так искренне старался показать ему, что эмоции — это не страшно, что быть с ними в ладах можно, что Хайтам просто не мог не гордиться своим мальчиком. Кавеху хотелось помочь парню, а по итогу он начал помогать еще и себе.       Но сейчас, от чувства вины, своей бесполезности и, кажется, полного безразличия (по мнению самого аль-Хайтама) ему просто тошно общаться с Кавехом. — Я не против лечь с тобой, я, архонты, почему так тяжело говорить это и понимать, чего я хочу? — закрывая глаза руками, поставив локти на колени. — Ничего, скажи, что на душе. Не открывай глаза и скажи, что думаешь. — Это так не работает, Кави. Это невозможно — выразить их словами. — Тогда без слов. Сделай то, что хочется.       Аль-Хайтам замирает, будто Кавех только что решил загадку появления мира. Он открывает глаза, берет руку Кави в свою и прикладывает к своей шее. — Пожалуйста. — Он сам не понимает о чем просит, но смотрит на Кави умоляющими глазами, у того в глазах ужас смешанный с заинтересованностью. Он на пробу сжимает шею пальцами, чувствует ускоряющийся пульс своими руками. Понять человека без слов тяжелее, чем архитектор мог представить. Пока Хайтам пьянеет от легкого удушения, его пульс учащается, а во взгляде осмысленность пропадает вовсе, Кавех кое-что понимает: тактильные ощущения Хайтам воспринимает лучше, а значит странная практика «здесь и сейчас», на которую Кавех не возлагал надежд, может сработать. — Тебе это нравится, да? — Хайтам без раздумья кивает, — Я не могу продолжить, пока мы не поговорим. Пара вопросов и мы продолжим, ладно? Я не хочу нечаянно причинить тебе больше боли, чем нужно.       Хайтам закатывает глаза, будто готовясь к самому ужасному разговору на свете. — Ты хочешь что-то вроде, ну, игр с удушением или вроде того? — Кавех краснеет и не знает куда себя деть. У него нет проблем с разговорами о сексе, но одно дело - говорить о своих предпочтениях, а другое - вытягивать идеи из Хайтама, которые в момент могут быть осуждены. — Страх дает мне эмоции. Быть под контролем другого человека страшно, но я хочу этого. Я хочу отдать тебе контроль полностью, хочу, чтобы ты говорил, что мне делать, не уверен, но ты мог бы меня связать. — Он говорит это словно заучил текст. — Вау, вот над чем ты так долго думал? Ты пытался все это сформулировать. У тебя отлично получилось, спасибо, что делишься этим со мной. — Хайтам от таких фраз плавится, не зная, что делать с теплом, разливающимся в груди, ему кажется, что он его не заслужил. Его способы заботы кардинально другие: он не говорит слова заботы напрямую, когда Кавех загоняет сам себя в ловушку своих мыслей, начинает говорить вслух о бесконечном чувстве вины, секретарь старается перевести его внимание в другое русло — злость на него. Он понимает, что, быть может, это не самое лучшее средство, но работает безотказно. Наиболее быстрый способ вывести Кавеха из состояния самобичевания — повторить ему тоже самое, что он говорит про себя, пускай иногда из уст аль-Хайтама это звучит грубее, чем хотелось. Но Кавех буквально взрывается эмоциями, больше не разъедая самого себя ужасными мыслями, его заглушает злость по отношению к секретарю.       Аль-Хайтам понимает, что Кавеху не нужна жалость еще и от него, он слишком сердобольный и, будь его воля, рассыпался бы в благодарностях перед «спасителем» каждую свободную секунду. И аль-Хайтам добился того, что архитектор просто не в состоянии выдавить из себя ни слова благодарности. Его это вполне устраивает.       Эмоции для аль-Хайтама — лишь обозначения того, чего он понять не может, определения, которые он выучил за свою жизнь, но так и не смог понять к чему они относятся. Это не было бы большой проблемой, если бы в жизнь не ворвался Кави. — Нам надо обговорить все. Сможешь рассказать о том, чего хочешь подробнее? — вкрадчиво говорит он, сжимая руку на чужой руке чуть сильнее. — Архонтов ради, прекрати говорить со мной как с ребенком, я не умалишённый и уж точно не ребенок. Я же дожил как-то до своих лет. — Извини. Тогда расскажи, а я скажу после, с чем согласен, а что стоит добавить или убрать. — Я не знаю как, но я хочу, чтобы ты довел меня до такого состояния, чтобы мои эмоции накалились максимально. Это всегда работает с тобой, когда я просто прекращаю двигаться. — он кладет руку ему на низ живота, чуть поглаживая. У Кавеха в глазах чертяки начинают плясать. — А ты когда-то был снизу? — Кави, ты буквально первый в моей жизни, пораскинь мозгами. — шикает секретарь. Кави смеется, утыкаясь головой в чужое плечо. — Как скажешь, как скажешь. Раз тебе нужны эмоции — я их дам. — в нем появляется внешняя уверенность, но эта уверенность скорее нужна аль-Хайтаму, чтобы он был спокоен. — Буду очень признателен. — Скажешь «стоп» если тебе что-то не будет нравится. И не смей притворяться, что все хорошо. — в момент его посещает гениальная мысль, от которой он не в состоянии отказаться. Будь что будет.       Он целует Хайтама, чувствуя его размеренное дыхание, укладывает его спиной на постель. Хайтам поднимает руки и обнимает его за шею, притягивая к себе еще ближе. Он чувствует, как его сердце начинает биться быстрее, а кожа горит от прикосновения этого человека.       Кавех отстраняется, напоследок чмокнув в губы, и говорит, что отойдет на пару минут. Эти пару минут для Хайтама — пытка. Но Кави возвращается еще более разгоряченным, с горящими глазами и определенно поселившейся в голове идеей. — Я завяжу тебе глаза. Ограничив одно чувство, обострятся другие. — Атласная лента струится по коже, оставляя секретаря в темноте.       Кавех проводит руками по талии, пересчитывает ребра пальцами сквозь тонкую ткань одежды, прикасается к груди, останавливается там на секунду, будто хочет залезть в сердце.       Хайтам теряется в темном мире, хватается руками за чужие плечи, выглядит как рыба, которую выловили из воды, а теперь она судорожно пытается сделать вдох, глупо открывая рот. Пальцы Кавеха забираются под домашнюю рубашку, нежно, невесомо проходятся по рельефному торсу.       Кавех смотрит на тело под собой с нескрываемым обожанием и на секунду даже жалеет, что не может взглянуть Хайтаму в глаза. Рубашка исчезает с тела, струясь по плечам, падает на кровать. Кожу пробирает мурашками от прикосновений горячих рук, Хайтаму кажется, что он медленно тлеет под ярким пламенем.       Он дергается, выгибаясь, когда Кавех сдавливает меж пальцами соски. Хайтам красив — этого не отнять, в архитекторе вдруг проявляется глухое чувство собственности, оно бьет обухом по затылку. — Ты такой красивый. Только для меня. — шепчет он, целуя под подбородком. Хайтам от нежного влажного прикосновения шумно выдыхает, еще крепче сжимая чужие плечи. Его тело будто горит, каждое прикосновение — ожог.       Кавеховы поцелуи рассыпаются по телу как полевые цветы на лугу, яркие, маленькие, разные. Кавех — сейчас Хайтам это понимает — всегда был похож на глоток свежего летнего воздуха с утра у открытого настежь окна, когда на улицах еще никого нет, воздух прохладен и чист.       Он тянется за поцелуем, предполагая, в какую сторону нужно тянуться, встречает губами чужие губы и тает под их мягкостью и нежностью. На плечах Кавеха точно останутся синяки, Хайтам сжимает пальцы все сильнее — это его единственный способ поддерживать связь с реальностью. — Выдохни. Все в порядке, я здесь, — у Хайтама уже, кажется, привычка слушаться того, что Кавех говорит о дыхании, он слушается быстрее, чем может это понять и выдыхает, — Умница. Тебе нравится мой голос, да? — он шепчет это в самое ухо, и секретарь бездумно кивает, — Хочешь, чтобы я больше говорил? Отвечай словами. — Да. Да, разговаривай со мной. — одна его рука перемещается с плеча на талию. — Как скажешь, рухи. — и Хайтама ведет, еще немного и он точно растворится в этом тепле и теплом шепоте. Теплые пальцы поддевают резинку домашних штанов, внизу живота завязывается тугой узел. Хайтам беспорядочно водит по открытой спине партнера, силясь снять с него рубашку с этим глубоким вырезом. У Хайтама крыша едет от этих поцелуев и кромешной темноты вокруг, он глаза открывает, а вокруг только пустота. Неужели тоже самое он и чувствует? Ту же кромешную тьму, в которой нет ничего? Нет! Прикосновения обжигают, отдают теплом в грудь, поцелуи заставляют покрываться мурашками, бабочки в животе порхают в желудочном соке, из груди против воли вырываются хрипы, когда Кавех прикусывает внутреннюю сторону бедра, пальцы дрожат, пот выступает на висках, сердце бьется так часто-часто. Столько всего, что Хайтам не знает куда себя деть, извиваясь на кровати. — Кави, Кави. — аль-Хайтам задушено хрипит, цепляясь за его волосы. — Да? Все хорошо? — он отрывается от бедра, успокаивающе поглаживая. Хайтам кивает, не уверенный до конца в том, что о нем действительно заботятся. Поглаживания такие нежные, словно он прикасается к чему-то хрупкому. Задушенное дыхание говорит Кавеху больше, чем Хайтам может сказать словами, — Я здесь, чтоб тебе не было пусто. Я здесь, чтоб ты не был один.       Хайтам мычит что-то нечленораздельное, тыкая губами мимо губ архитектора, мажет губами по щеке, обвивает его и руками, и ногами, заключая в самые крепкие объятия, их возбуждения соприкасаются, и Кавех тихо стонет. Сам аль-Хайтам сейчас горячий — во всех смыслах — а пальцы ледяные, будто он окунул в слизь крио слайма. У Кавеха мурашки по коже от контраста температур, он шумно выдыхает секретарю прямо в ухо, шепча комплименты и тысячи слов любви.       Еще чуть-чуть и аль-Хайтам будет одним сплошным оголенным нервом, он честно пытается сдерживать так и рвущиеся наружу стоны, но когда длинные пальцы касаются головки члена, а низкий голос говорит прямо в ухо «Не сдерживайся», и из Хайтама выходит утробный рык, смешанный со стоном. Кавех дергает уголками губ, расплываясь в улыбке. — Умница. А теперь, я хочу рассказать, что собираюсь делать, — он тянется под подушку, нашаривает рукой баночку со смазкой, выливает себе немного на пальцы, растирает, чтобы она не была такой холодной, — Слушаешь меня? — Да. — Хайтам нетерпеливо ерзает, Кавех не медлит, подносит скользкие пальцы к сжавшемуся колечку мышц, не торопясь входить. — Я могу остановиться в любой момент, спросить у тебя пару вопросов и если ответ меня устроит, я продолжу, договорились? — Звучит как изощренный способ допроса с пристрастием. — на последнем слове его голос надрывается, он чувствует в себе горячий палец архитектора, который со всей нежностью осваивается внутри. — Хм, наверное так и есть. Просто небольшой эксперимент, как раз то, чего ты хотел. — Я не хотел экспериментов! Архонты! — Он выкрикивает это, когда два пальца растягивают его на манер ножниц. Никакого дискомфорта он не ощущает, просто что-то инородное в теле, оно не кажется чем-то из ряда вон, но вот знать, что это Кавех, который делает все нарочито медленно и заботливо — будоражит еще как. — Просто скажешь стоп, если будет совсем нестерпимо.       Пальцы Кави делают поистине невероятные вещи, находят внутри что-то до этого момента неизвестное аль-Хайтаму, он выгибается и издает хриплый стон. Кавех улыбается — нашел заветное местечко. А Хайтам, наконец, понимает, почему Кави нравится быть снизу. Пальцы совершают круговые движения, точно вальсируют, надавливая то сильнее, то слабее. И — о Архотны — к головке члена вдруг прикасается что-то влажное и горячее. Кавех вырисовывает языком странные узоры, продолжая трахать Хайтама пальцами, и у того в уголках глаз выступают слезы, он задушено скулит.       Вытаскивать из Хайтама такие звуки — мечта. Кавех сам себе места найти не может от внезапно нахлынувшей гордости. С самого начала в нем витали сомнения, но он переступил через них и теперь ничуть не жалеет. Слушать парня — услада для ушей, а видеть, как того потряхивает — восхитительно, идеально, невероятно, подобно сладкому сну, который никогда не сбудется в реальности.       У Кавеха мало опыта в оральном сексе, так что взять член на всю длину не получается, но Хайтама все равно потряхивает как от электро ударов. Его буквально трясет, а хватка на золотых волосах становится крепче, и архитектор отстраняется, получая разочарованный всхлип. — Еще рано, потерпи немного, — будто издевается, надавливая пальцами на чувствительную точку внутри, пережимая член у основания. — Кави! Я… Я же почти… — Ага, я знаю. Я знаю, что в тебе сейчас буря эмоций, но попробуй найти самую сильную, какая она? На что похожа? Можешь не называть ее привычными словами, просто опиши как чувствуешь. — и снова легонько двигает пальцами, но этого так мало, видят Архонты, слишком мало. — Кави, не сейчас, я прошу! — он тянется к повязке на глазах, но Кавех перехватывает его руку. — Нельзя. Ты сам этого хотел. Ну, не конкретно этого, я просто решил совместить приятное с полезным. — У меня… Есть немного времени подумать? — аль-Хайтам сдается слишком быстро. Кавех молчит пару секунд, а затем кивает, но тут же понимает, что партнер его не видит. — Да. Даю, скажем, минуту. Достаточно? — Ты садист, Кавех. — движения внутри прекращаются вовсе, а поцелуи рассыпаются по коже, падают на него, как звезды во время звездопада, и Хайтаму кажется, что его придавливает этими метеорами — это же не звезды падают — они разбивают его, превращая в кашу из чувств, сплошного удовольствия, тепла и непонимания. Ему хочется сказать это сравнение со звездами, но оно слишком длинное и запутанное, у него просто не хватит сил и воли рассказать все это сейчас. Дыхание Кавеха на коже ощущается правильно, будто оно и есть главные источник тепла. — Минута прошла. Давай, не бойся, глупых сравнений не бывает. — Тепло. Мне очень тепло с тобой, — он жмурится, хотя его глаза скрыты, он прислоняется одну руку к своей груди, а вторую к чужой, — Мне нравится, что наши сердца бьются так быстро.       Кавех возвращает пальцы на член, слишком медленно двигая сверху вниз. — Очень хорошо. Еще. — Хайтам всхлипывает. — Ты невыносим, знаешь? — Ты не устаешь мне это напоминать. Говори о своих чувствах. — Кавех роняет голову на чужое плечо, не понимая, как он сам еще держится. Он сам затеял эту игру, он отчетливо осознает, что терпения надолго не хватит, а если он еще и войдет в Хайтама будет совсем не до возвышенных разговоров. — Слишком много всего! Не останавливайся, я умоляю, — Кавех замирает, хмыкая, — Ладно! Ладно! Я понял. Не только физическое удовольствие, я так… счастлив? Так это, наверное, — он громко ахает, чувствуя движение и на члене, и внутри, — называется, гхм. О, а еще, признательность, просто несоизмеримую ни с чем, Архонты, ты меня убьешь. — Вот видишь, какой ты можешь быть разговорчивый. Горжусь тобой. — поцелуй в висок. — Просто, блять, войди в меня уже.       У Кавеха терпение ни к черту, сам не знает, как продержался так долго. Он вынимает пальцы, смазывает член и под тихий вздох проводит им между ягодиц, а затем дотрагивается головкой до отверстия. Член входит медленно — Кавех совсем не хочет причинить боли. Когда он входит на половину, Хайтам задушено стонет, цепляясь пальцами за предплечья Кави, который не перестает целовать и покусывать грудь. Чем глубже Кавех входил, тем больше скапливалось слез в уголках глаз, он слышал бормотание прямо в ухо, что-то о том, что он справляется прекрасно, что он — самый лучший, самый любимый, такой хороший и узкий.       Кавех на пробу двигается медленно, загнанно выдыхая и постанывая от запредельной узости. Он выходит, сам издавая чуть слышный вздох, слыша мычание внизу. Одним рывком он переворачивает парня на живот, и входит снова, теперь уже на всю длину. Хайтам не успевает даже издать стон, как его шею начинают сжимать пальцы, они обвивают его как лианы, перекрывая доступ к кислороду. Кавех давит не сильно, но ощутимо, Хайтам прижимается спиной к груди, цепляется за простынь, пытаясь удержаться в таком положении.       Звонкий шлепок разрезает хлюпающие звуки и тяжелые вздохи, секретарь сначала слышит звук и только потом понимает, что его задницу обдает жаром и болью. Боль на секунду отрезвляет, заставляя задаться вопросом "Какого?...", но воздуха сказать или возмутиться слишком мало, Кавех душит так, словно занимался этим всю жизнь: грубо, но вместе с тем нежно, не давая совсем задыхаться. Страшно вдруг становится до того, что еще немного и он начнет вырываться, а ведь он точно сильнее, сможет вырваться из-под сильной хватки. В животе появляется чувство легкой паники, но Хайтам даже толком не успевает сконцентрироваться на нем: Кавех целует его в висок, поглаживая рукой низ живота, и секретарь с ужасом и благоговением чувствует, что кавехова рука там трогает. Он не видит, но уверен, что слегка заметно снаружи как глубоко Кавех в нем.       Где-то внутри Хайтама начал развязываться комок из эмоций, бетонная стена, которую Кавех сносил по кирпичику каждый день, наконец, рушится. Хайтам всхлипывает, поджимая губы, молясь о том, чтобы Кавех этого не заметил, не начал спрашивать, все ли в порядке, не перестарался ли он. Это ведь то, чего на самом деле аль-Хайтам и хотел. И Кавех, слава семерым, все понимает без слов, но внезапно стаскивает с него повязку и совсем немного ускоряется. Он пальцами обхватывает запястья Хайтама, заводя руки за его голову, утыкая того лицом в кровать, и продолжает вбиваться, шепча на ухо самые теплые слова. Хайтаму так хорошо, этого удовольствия слишком много, слезы из его глаз начинают течь беспорядочно, и он то и дело всхлипывает.       Свободной рукой Кавех еще несколько раз с размаху шлепает по ягодицам, заставляя Хайтама бездумно вскрикивать. Секретарю уже кажется, что он не то что не в себе, он давно уже в другом мире, в совершенно иной реальности, где все что имеет значение - это тепло в груди, горящая от ударов задница, небольшая нехватка воздуха и бесконечно приятное ощущение внутри.       Ему хочется потянуться рукой к члену, но у него нет на это сил, сейчас он целиком и полностью, душой и телом во власти парня с великолепными чуткими рубиновыми глазами, золотыми волосами, прилипшими ко лбу. Он так близко, но он не в силах прекратить плакать, захлебываясь, не в силах сказать Кавеху, что, кажется, любит его. Кавех, судя по всему, тоже вот-вот кончит, движения сбиваются с темпа, становятся резкими, а слова совсем перестают иметь смысл, превращаясь в набор чего-то ласкового.       Хайтам жмурится, не в силах вынести реального мира, когда его накрывает волной оргазма. Кавех делает еще пару толчков и кончает сам, пока гиперчувствительное тело Хайтама содрогается. Он все еще не может прекратить плакать. Силы после оргазма покинули его, у него нет желания всхлипывать или стараться утихомирить дыхание. Маленькие ручейки бегут по щекам, неприятно стекая по лицу. Кавех, чуть отдышавшись, ложиться рядом, бормоча извинения за то, что кончил внутрь. — Ты такой молодец, так хорошо справился, — он убирает прилипшие волосы со лба, вытирает дорожки слез и выцеловывает все лицо. Хайтам не видит смысла отвечать, он утыкается лицом в чужую родную грудь, согнув руки в локтях. Кавех просьбу понимает моментально и сгребает его в объятия.       Хайтама после такого эмоционального всплеска клонит в сон, и он даже не думает сопротивляться, заранее жалея о своем решении, но думает, что пусть уж завтра будет страдать, чем сейчас вылезет из кавеховых объятий и пойдет в душ. Все, на что хватает сил, вымолвить тихое «Спасибо» а после, еле ворочая языком, сквозь ком в горле, почти без сомнений выдать: «Я, кажется, люблю тебя» и провалиться в сон, оставив Кавеха в легком недоумении.

Чтобы не портить магию, мне товарищ облегчил жизнь Загорелся обычным пламенем и стоит на меня глядит.