Ловушка для душ

Здесь меня зовут Неизвестная. Я еду на этом поезде уже много-много лет. У поезда нет конечного пункта назначения и нет исходного. Он движется от перрона к перрону, перевозя как временных, так и постоянных пассажиров. Я одна из долголетних, значит и постоянных. Когда я впервые оказалась в поезде, в нем было всего несколько вагонов и один вагон стал моим. Я ехала одна, как королева. Могла сама открыть и закрыть окно, когда мне того хотелось, могла выйти в тамбур посмотреть на пролетающие мимо пейзажи, а могла часами спать на уютной выдвижной полке. Но всем этим радостям постепенно пришел конец. Сначала появился Ворчун — мужик лет пятидесяти, курящий, как паровоз и постоянно всем недовольный. То ему дуло, то ему дышать нечем, то ему тесно, то ему скучно. Мне было искренне жаль его жену и детей — они прожили с этим скучным, нудным и дотошным человеком много лет. Он жаловался, что в вагоне-ресторане плохая еда, а домашней ему не найти. Ныл, когда я просила открыть окно и подышать воздухом. Вечно ворчал о том, что туалет поезда не работает. Хотя так-то он был полностью и абсолютно мертв и туалет ему уже никогда не понадобится. После Ворчуна появились и другие. Изюминка — смешная девчонка, вечно жующая изюм из одной и той же пачки. Она так и умерла, жуя изюм. Ее сбила машина, влетев в автобусную остановку. Бедная студентка даже не успела ничего понять, но оно и к лучшему — она сохранилась точно такой, какой была до смерти — изящной девушкой в клетчатой короткой юбке-разлетайке и джинсовой курточке поверх белой майки. Моцарт — не настоящий, конечно же — был молодым парнем с колонкой. Он вечно включал ее, но мы не слышали ее звука и на том хвала небесам. Его сбил поезд, когда он шел в наушниках и с колонкой по путям. Честно говоря, здесь больше виноват он сам, но он так не считал и часто жаловался вместе с Ворчуном, что жизнь несправедлива, а смерть так тем более. Хотя по мне, так пусть бы сказал спасибо, что он сюда попал с ногами, а не без них. На одной из остановок к нам пожаловала Актриса — пухленькая старушка лет семидесяти. Она так часто симулировала болезни и приступы, что ее родня не обратила внимания, когда у нее случился настоящий сердечный приступ. Так вот Актриса и померла и оказалась в нашем поезде. Актриса сразу взяла шефство над всей компанией, особенно ей приглянулся Ворчун. А мы все считались внуками. Мне она напоминала мою бабушку. Вот только моей бабушки в этом поезде не было. Не знаю, где она и прошла ли она свой путь, проехала ли. Иногда мы могли выйти на одной из долгих остановок, размять ноги. Ворчун в это время курил еще больше — да все равно уже мертв, можно хоть обкуриться, хоть на голове стоять. Актриса разыгрывала прохожих, изображая старушку с приступом какой-то болячки — в последний раз ее выбор пал на эпилепсию, но попавшийся на пути врач сразу ее раскусил. Только не понял, что старушка уже давно мертва… Изюминка обычно крутилась у магазинов и загадывала, какое бы платье она купила. Увы, купить она уже ничего не могла и поэтому сильно печалилась. А я просто наблюдала. Однажды, стоя на такой долгой остановке, мы заметили, что у нашего поезда прибавилось вагонов. Теперь они тянулись и тянулись аж до самого горизонта. Нескончаемый поток вагонов с душами умерших. Тысячи и тысячи душ. Это было так странно и непривычно. Но не страшно. Умерев, уже нечего бояться. Хуже, чем есть, уже быть не может. И я была рада, что попала в вечный поезд, а не в какую-нибудь бесконечную очередь в госконтору или на американские горки. Вот уж где ад во плоти. А поезд… что поезд… Едет и едет. Собирает души, везет нас всех куда-то… может в рай, может в ад. Может путешествуя в поезде, мы должны что-то переосмыслить, что-то понять или к чему-то прийти. Может мы должны измениться. Не знаю. Но пока что поезд не отпускал нас. Мы не могли далеко уйти — стоило раздаться одинокому протяжному гудку, и мы все оказывались в своем вагоне. Ворчун снова ворчал, Изюминка снова жевала, Актриса что-то рассказывала, а я сидела на верхней полке и дрыгала ногами. Снова и снова. Вечность. Когда и как пропал Моцарт мы так и не поняли. Вот он был, а вот его просто нет. Не вышел на остановке, не попрощался, не перешел в другой вагон. Его просто не было. Одинокая давно разряженная колонка осталась лежать на его полке. А человека уже нет. Куда отправилась его душа, никто не знал и от того нам стало страшновато. Может быть, мальчишке повезло и он попал в лучшее место. А может переродился. Нам этого знать не положено. Спустя какое-то время к нам в вагон упала девчонка лет десяти, совсем мелкая и испачканная сажей. Она шустро забилась под ближайшую лавку и с опаской выглядывала оттуда, как дикий зверек. Актриса с трудом достала ее оттуда, но разговорить не смогла. Девчонка все плакала и звала маму. Атмосфера в вагоне стала тяжелой. Мы старались успокоить ее как могли, но Плакса — так мы ее назвали — продолжала рыдать. Возможно, она и умерла в слезах и сейчас не могла измениться. Судя по ожогам, девочка пострадала в пожаре, но это не было похоже на обычный пожар. Ее спину как-будто поджарило огнеметом, но кто в своем уме станет жечь огнеметом детей? Мы не знали этого. А еще спустя несколько дней появился Клоун — чудной парень с кривой ухмылкой от уха до уха. При взгляде на него мне показалось, что ему ужасно не хватает клоунского грима. Он вошел в наш вагон и вальяжно привалился к стенке. — Эй, Неизвестная, твоя остановка, — он махнул непропорционально длинной рукой в сторону выхода. — Давай-давай, проваливай да поживее, у нас тут поезд не резиновый. В его усмешке виделось что-то странное и не совсем человеческое. Я бы сказала, что он мог бы отлично сыграть вампира, вот только широкий разрез рта портил всю картину. Но с гримом его наверняка можно было исправить… Я попрощалась с Актрисой и Ворчуном. Изюминка попыталась сунуть мне пачку изюма, но та испарилась. Плакса все так же хныкала на своей полке. Я чувствовала, что что-то изменилось, но никак не могла понять, что именно. Будто открылись невидимые ранее двери. Я отвернулась и пошагала к выходу. Поезд стоял на пустынном и жарком перроне. Вокруг ни души, только у кассы одиноко тосковала билетерша и обмахивалась самодельным веером из газеты. Меня она точно не видела. Я остановилась неподалеку в ожидании гудка. И гудок раздался, но… я не возникла в поезде на своей полке, нет. Я все так же стояла на перроне и смотрела, как длинный-длинный поезд все тянется и тянется, постепенно разгоняется и уезжает прочь в неизвестные дали. Как множество вагонов грохочут мимо меня, но их никто не видит и не слышит. Как билетерша продолжала обмахиваться газетой, словно ничего и не случилось. Словно еще один этап жизни и смерти не закончился.