Чёртов сон

Впервые Блэйд предстал передо мной тенью. Высокий, возвышающийся, точно смерть, он нисходил ко мне во снах и преследовал, гонял из угла в угол, точно пресловутую крысу, от него несло кровью, сгустившейся, концентрированной кровью, и глаза его — красные, горящие каким-то нездоровым цветом, — преследовали меня повсюду. Во снах больше не было ни грез, ни красок, кроме этого всепоглощающего красного. Небо заполнилось мелкими-мелкими глазами, они склизко двигались и высматривали. Меня. А я, задыхаясь, бежала со всех ног. Волосы путались на ветру, и даже он не казался свободным — только густым, тяжёлым, будто бы блэйдова насмешка. Мои ноги оказывались то обутыми, то босыми, но каждый раз было больно. Беспощадные тернии кольцом обвили этот мирок из снов. Царапали мне кожу, раздирали, выворачивали наизнанку. В какой-то момент мне надоело бежать. И я решила его, Блэйда, коснуться. «На ощупь как пепел» — подумалось тогда мне, и он, казалось, изумленный, сизым пеплом растворился в воздухе. Не мучал меня весь последующий месяц. Я оттого погрузилась в мир идеалистический, мною же когда-то придуманный и каждый раз воспроизводимый в снах, да, сны — это единственное место, где я могла насладиться мироустройством. Быть отчужденной от реальности, для которой я как грязь под башмаком. Фиолетовая трава колыхалась по-прежнему мирно, и пахла совершенно чудесно, неземным цветочным ароматом. Белесые деревья не оставляли тени, разрастались причудливыми изгибами веток и даже говорили со мной, стоило подойти ближе, ещё ближе, прикоснуться к мягкой шершавой коре. Они уверяли меня, что все прошло, что они больше никогда и никого не пустят в мою страну грёз. Только вот звучали как-то фальшиво, обеспокоенно, переглядывались между собой и беспрерывно шелестели. Небо снова стало голубым, и на нем начали кружится два Солнца — жёлтое да малиновое. Без траектории, но играючи: оттого переливались-смешивались цвета, от бледно-зеленого до ядрено-розового, и лучи бегали вокруг, точно из-под дискошара. Я танцевала босиком под аплодисменты деревьев, я чувствовала их всеобьятное восхищение — и не царапала себе ноги. Малиновое Солнце начало покрываться тонкой коркой запекшейся крови. Голубое небо обратилось черным, и пепел, тяжёлый, грузный пепел падал на землю подобно граду, продавливал ее, ломая стебельки травы. И земля начала плакать. Вязкая сиреневая эссенция растекалась лужицами там, где пока ещё не было пепла. Невыносимо тяжело дышать. «Тяжёлый водород?» — шёпотом спрашивал меня нежный голос. Я ему не отвечала, несмотря на красоту, несмотря даже на ласковые руки, обвивающие меня и поглаживающие, дарящие тепло и крупицу свежого воздуха в этом затухающем мире. Потому что узнала этот голос. Блэйд. Все тот же, возвышающийся, пропитанный кровью и жаждой, какой-то ужасающей жаждой, которая оставляла за собой вечный липкий след. Куда бы он не пошел. И осознание того, что его руки на мне, соответственно, вязкая кровавая баня — на мне, выбил из лёгких весь воздух. Остался только стук сердца. Раз-два. Три-четыре. Пять-шесть. Я считала пульс, чтобы не сойти с ума окончательно, не поддаться ласкам Блэйда, которые становились все настойчивее и откровеннее. Почти интимными: его шершавые пальцы обводили мои ключицы, дразнили, мимолетно касаясь грудей, опускались к животу и ниже, между бёдер. Я пыталась понять, где его тело. Почему его руки так неуловимы. Я пыталась убежать, но он, бесформенный и всезнающий, находил меня везде. Как и во все прошлые разы. — Покажи мне себя, — в сей раз я не закрываюсь руками в стыдобе, наоборот, поддаюсь ему и подставляюсь под осторожные, но уверенные ласки. Он только-только начинает, расслабляя мое тело. Молчание мне ответом, и я снова поджимаю губы. Это уже привычка — въедливая, дурная привычка, которая тотчас выдает мои эмоции, недовольство или недоумение, страх или разочарование, а ещё, каждый раз Блэйд вспоминается. Как блядская язва жжется где-то изнутри, и порою я даже не вижу никакого выхода, кроме как вспороть себе живот и вывернуть внутренние органы наизнанку. Если я, конечно, выживу после этого харакири в домашних условиях. Если Цзин Юань, конечно, не найдет меня прежде, чем. Но сейчас этот самый живот ноет, особенно внизу, оно не напоминает боль — скорее задор, пресловутое «что же будет дальше?» и какое-то желание, нет, вполне конкретное желание, совершенно животное и непозволительное. Мне бы упрекнуть себя, мне бы начать вырываться из липких, бестелесных пут в попытках преодолеть материал. Но? Но. Сердце ведь бьётся, как сумасшедшее, в никаких вымышленных мирах мне ещё не было так неприлично хорошо, как сейчас — в томительном ожидании. Я чувствую, как нежные-обжигающие руки массажируют мне плечи, а дыхание, холодное-мертвенное, щекочет шею. Выгибаюсь в спине и утопаю в черной, густой, подвижной энергии Блэйда: ее отголоски — крик, тремор пальцев, агония такая, что горячка выжигает тело насквозь, а обветренные губы просят о пощаде. Я слышу, слышу каждое его преступление, и энергия эта напоминает пропасть. По наклонной и вплоть до безбожия — впрочем, ни крупицы сожаления у меня нет. — Покажись, — снова. Не прошу, но требую, и голос мой тверд, словно сталь. Я демонстративно осматриваю все вокруг, вязкое, беспросветное, чтобы затем ещё раз, громче: — Покажись. Энергия вмиг исчезает. Вместе с ней — тяжесть на плечах, тепло. Я снова в своем вымышленном, полуразрушенном мире: пепел застилает глаза и пробирается в глотку, куролесит посреди небес, собравшись в мощные вихри. Содрогается земля. Пепел попадает в глаза, и я кривлюсь в прищуре, задыхаюсь, сгибаюсь пополам и падаю, это сущее безумие, извращение, вандализм — сотворить такое. Но я знаю, что Блэйд знает каждую мою мысль и каждый мой страх, он будто бы хочет свести меня с ума и вырвать сердце разом, с корнями, с кровеносной системой, чтобы хвостиком болталась. Не пойму только, зачем. — Покажись, — шепчу, уже не надеясь. Пепел попадает в рот и я задыхаюсь в кашле. Секунда. Две. Три. Ничего. Совершенно ничего. Малиновое Солнце жжет мне кожу, и она тоже становится пеплом — даже не горя. Мне больно, я кричу, но крик мой теряется меж буйных ветров. Я просыпаюсь, жадно хватая воздух. Грудная клетка трещит по швам, до того быстро и беспокойно сердце. Свет ослепляет до белесых пятен-мух перед глазами, и я ориентируюсь не сразу. Мне вдруг кажется, что я до сих пор во сне, просто пепел обратился белым и мягким, обманчивым, к которому хочется тянуть руки. А потом вглядываюсь. Это моя комната. Все те же серые стены и кровать с ортопедическим матрасом, электронные часы на тумбочке и ваза с искусственными цветами все там же. Красные розы. Они крепкие, сделанные из ткани и металла — без запаха и вкуса, а выглядят, словно настоящие! Обычно зашторенное окно открыто нараспашку, и поток свежего воздуха бьёт мне в лицо. На подоконнике сидит Блэйд. Во плоти! В его кровавых глазах плещется безумие, его длинные темные волосы вьются да ниспадают на плечи, грудная клетка вздымается, вверх-вниз, вдох-выдох, у него почему-то нет ни одежды, ни совести, только эта кривая ухмылочка на бескровных губах. Он хлопает руками в безмолвном «наконец-то проснулась» и спрыгивает с подоконника. Я стараюсь смотреть ему в глаза, — глубокие, ужасающие глаза! — но взгляд невольно падает ниже. Белоснежная кожа, что аж просвечиваются зеленоватые паутины вен, острые линии ключиц, чуть объемные груди и задорно торчащие розоватые соски. «Он прелестен» — невольно думается мне, прежде чем я успеваю осознать, что по-хорошему должна бы его ненавидеть. — Взаправду, я прелестен, — низким, мелодичным голосом. Блэйд позирует, выставляя свое туловище вперёд, а оттого перекатываются мышцы. Боже. Безбожие. Он медленным, хищным шагом приближается ко мне — а я даже не опасаюсь, лежу на месте и наблюдаю, точно в предвкушении. Глаза в глаза. Блэйд одним резким движением стягивает одеяло, и я, к такой решительности не готовая, дергаюсь. Мое разгоряченное, полуобнаженное тело предстает его взгляду, и выражение лица вдруг обретает опасность такую, что я невольно дрожу. От холода ли, от страха — а может от возбуждения? — Я показался тебе, — тихим вкрадчивым голосом. Блэйд красноречиво показывает руками на свое тело, все пуще обращая мое внимание на его изгибы, изящность и тотчас силу черт. Ребра виднеются из-под кожи, переходя в рельефный живот. Аккуратный, выпуклый пупок. Лобковые волосы, такие же темно-синие. — Стало быть, ты захочешь меня отблагодарить? Выполнить ответную просьбу. Улыбается хитро-хитро, шаловливо, как-то даже по-детски. За его спиною не чувствуется кровавого следа, а может, я просто не хочу этого чувствовать — только прикоснуться к телу, точечному из мрамора в изображении греческого бога, Аполлона, не иначе. Хочу льнуть на его прикосновения, целовать его бескровные губы и сцеловывать-сцеловывать-сцеловывать каждое слово, каждый блядский стон. — Проси же, Блэйд, — стараюсь выглядеть невозмутимо, а говорить — властно, но розоватые щеки все равно выдают мое смущение. — Вставай, — в моей же манере, но жёстче. Потому звучит как приказ. И я подчиняюсь: перекатываюсь на кровати, чтобы затем свесить ноги и коснуться ими пола. Поднимаюсь, чуть пошатываясь. Блэйд возвышается надо мной и какой-то своей неописуемой повадкой делает разницу в росте ещё больше, настолько, что я кажусь себе сущей полторашкой — невзирая на мои метр семьдесят пять. Он будто бы медлит, заправляет прядь волос мне за ухо и дышит, просто дышит, причем тяжело и шумно. Сглатывает. — Ты, право, сумасшедшая, — шепчет, прежде чем впиться мне в губы. Терпкий-терпкий поцелуй, что аж жжёт дёсна. У Блэйда нежности, кажется, не осталось, одна жажда, потому как языком он уверенно проникает внутрь моего рта, вылизывает, сцеловывает, забирает все, что у меня только есть. Кладет руку мне на затылок и притягивает ближе, зубами кусает губу, до крови и мяса — я невольно издаю стон. Его это раззадоривает ещё сильнее, он вжимается в меня, как отчаянный, и откровенно трахает одним своим языком. Не отстраняется, когда дрожащими руками снимает с меня одежду. Орудует грубыми, рваными ласками, до боли сжимает соски, выкручивает их, чтобы затем ещё раз взять мою грудь в ладонь. От ногтей остаются следы-полумесяцы. Откидывает мою майку куда-то в сторону, вжимается телом к телу, что я аж могу прочувствовать всю твердость обнажённых, ей-богу, мышц. Вставший член тыкается мне в живот, и я удивлённо распахиваю глаза: Блэйд стонет сдавленно, но непременно красиво. Его низкий, раскатистый голос хочется слышать — особенно в исступлении, а потому я утягиваю его в ещё один поцелуй, мягче, но с ведущей мной, кусаюсь, слизываю кровь с его-моих губ, не знаю точно, ибо она уже смешалась. Молчит. Я беру его за горло и рывком придавливаю к стенке, двигаю бедрами, чтобы якобы невзначай коснуться члена ещё раз — Блэйд смотрит на меня изумлённо и восхищённо в одночасье, растягивает обкусанно-зацелованные губы в усмешке и тут же кривится от боли: из трещинки на губах виднеется мясо. Он выгибает шею, будто бы подставляясь удушью, и в какой-то момент его белоснежное лицо начинает бледнеть до неприятного мертвенного цвета. — Сильнее, — шипит он, и кладет свои руки на мои сверху. Давит. Это приносит мне извращенное, садистское удовольствие, я чувствую неровный-быстрый пульс на яремной вене и задумываюсь над тем, чтобы зажать там ещё чуть сильнее, мои юркие пальчики наверняка справятся. С тем, чтобы убить его, этого проклятого Блэйда, прямо сейчас, я хочу убить его прямо сейчас, и решительность растекается по венам, обжигая, раздражая, это кажется таким правильным сейчас — сдвинуть пальчики чуть левее и надавить, всего-то, он ведь разрушил мой покой и вымышленный мир разом, он мучил меня кошмарными сновидениями и затягивал в свою персональную бездну глубже-глубже-глубже. Почему тогда я не чувствую злобы? Обиды? А почему он, Блэйд, вторгся в мои сновидения? И засел там клещом-паразитом, если мог бы наиграться и уйти? Что, если это самое утро — аутро забавы, заключительная нота композиции под названием «Шикараи», и завтра все либо встанет на свои места, либо мое безвольное-безжизненное тело окажется в месте без названия и координат. Либо Цзин Юань — предусмотрительнее, первее. Заметил уж наверняка, что со мной что-то не так. Кусачий поцелуй ощущается на шее и стремительно наливается кровью, алой и горячей, чтобы потом застыть фиолетовым следом-засосом. Почему-то нежные руки — точь-в-точь такие, как во снах, но настоящие, — обводят мое тело, изучают его в сотый раз, и стремительно опускаются ниже. Скользят меж бёдер и касаются половых губ. Мое дыхание сбивается, только звуков я не издаю. Даже когда шершавые пальцы проникают внутрь, играются с клитором — мне хорошо до истомы, нет, не так, истома есть расслабление, а я напряжена до предела, но есть в этом что-то необычное. Я не знаю, что будет дальше. Чего от Блэйда можно ожидать. Ослабляю хватку на его шее, а через несколько секунд и вовсе опускаю руки. Не замечаю даже, как Блэйд садит меня на кровать, как раздвигает мои ноги шире и наваливается сверху. Рука неспешными движениями массирует клитор, — а нашел-то как шустро! — губы смазанными поцелуями проходятся по телу. Плечи, груди, живот, всё такое горячее и предвкушающее, податливое, как если бы Блэйд лепил фигуру из глины. Один палец проникает внутрь. Неглубоко, а я все равно стонаю, пускай коротко и негромко. Волосы Блэйда щекочут мне кожу — я протягиваю руку, чтобы их, великолепных, коснуться, и он тотчас подставляется под мою ладонь. Я глажу Блэйда по голове. Локоны его волос вьются мне на пальцах, точно кобея, — цветок-полукустарник, — они мягкие и сильные, почти как металлические проволоки на искусственных розах. Я зарываюсь ещё пуще, вдыхаю их аромат, он же сгустившийся запах смерти, и невольно сжимаю, когда к первому пальцу присоединяется второй. Блэйд на мою выходку тихо смеется и целует в пупок. — Можно? — шёпотом спрашивает, недвусмысленно вынимая пальцы. Я без раздумий киваю. А что, если разрушение вымышленного мира — спасение для меня, единственного реального и порочного меж идеалистических грез? Он облизывает пальцы, на которых поблескивает моя смазка, проводит рукой по члену, вверх-вниз, вверх-вниз, и входит. Медленно, плавно, проводит ещё руками по моим бёдрам и животу, хмурится, когда я резко напрягаюсь, и говорит на выдохе что-то неразборчивое. Прядка волос падает ему на глаза, оттого Блэйд откидывает голову назад, оголяя шею — прелестную длинную шею, нецелованную шею, на которой розоватым виднеется отпечаток моей ладони. — Расслабься, — просит, и смотрит так любовно, бережно, будто бы у него ко мне взаправду какие-то чувства. Неужто. Я начинаю в-е-р-и-т-ь? Толкается легко, почти что робко, и глаза его не кажутся опасными, наоборот, лишь сейчас я понимаю, насколько спокойным и размеренным бывает красный цвет. Мое тело ощущается изнеженным, горячим, возбуждённым, заполненным, и ни одной мысли не возникает о том, что это, стало быть, неправильно, я даже о Цзин Юане думаю совсем чуть-чуть, с усмешкой представляя, что он сделает. А что он мне сделает? Совершенно ничего. — Блэйд… — его имя срывается с моих уст вместе с очередным толчком, и лишь сейчас я задумываюсь, что оно не может быть настоящим. Мне вдруг хочется спросить, разузнать о нем больше, но я тотчас прикусываю язык: глупая-глупая Шикараи, только не захлебнись в своих грёзах — сначала о мире, теперь о нем, таинственном и жестоком, ненаглядном, неуловимом… Блэйд моего имени не произносит. Ни когда толчки становятся сильнее, а хлопки бедер о бедра — совсем пошлыми, ни когда стонет от удовольствия, стоит мне сжаться, ни когда задыхается в оргазме. Это случается так быстро, что я не успеваю прочувствовать момент, они все будто калейдоскопом-картинками, но не одним целым воспоминанием. Я пытаюсь дотянуться до Блэйда, но его уже нет рядом, а кровать холодна и педантично застелена. Я просыпаюсь. В своей комнате. Одна. От Цзин Юаня узнаю несколькими днями позже, что Блэйда арестовали. И спрашиваю себя все чаще и чаще, что это значит для меня, потому как в каждом новом сновидении непременно появляется Блэйд: целует, сжимает в объятиях, трахает так, что к утру я всегда напряжена от возбуждения.