Здесь, сейчас и всегда

Минхо ускоряет шаг, чтобы поравняться с Джисоном и зайти в автобус вместе с ним. Ничего необычного, просто он любит сидеть позади, и Джисон тоже, и это очередное совпадение в очередной мелочи его даже не удивляет. Он уже многое успел выучить о Джисоне, хотя они знакомы всего ничего. Надо бы приложить усилия и узнать остальных ребят получше. В конце концов, именно для этого Чан затеял совместную поездку. Они, разумеется, уже успели неплохо подружиться — все же проживание в одном месте делает свое дело. Но то скорее вынужденное сближение, потому что — либо вы пытаетесь притереться и мирно сосуществуете, либо ваша жизнь превращается в ночной кошмар. К тому же они и правда заслужили отдых: после всех изматывающих репетиций, съемок и эмоциональных качелей. Минхо благодарен, горд, счастлив (и все остальное в положительном спектре). Как же долго он шел к этому! И команда! Боже мой, да о такой команде можно было только мечтать. Так что Минхо правда старается: вовлекается в общую болтовню по дороге, подхватывает Сынмина и Чонина, когда те начинают напевать что-то из репертуара Day6, смеется над тем, как Феликс учит Чанбина ругаться матом по-английски, а Чан активно его осуждает (правда, в итоге сдается и присоединяется). И все равно взгляд невольно бегает к притихшему Джисону. Он уже сказал, что просто не выспался, но Минхо почему-то не может не переживать. Жаль, в жизни нельзя, как в какой-нибудь видеоигре, поделиться кусочком энергии. К концу дороги автобус погружается в тишину: утомились даже неугомонные Феликс и Хёнджин. — Можно? — шепотом спрашивает Джисон, кивая на плечо Минхо. Минхо безмолвно придвигается чуть ближе и на мгновение задерживает дыхание, когда чувствует приятную тяжесть на плече. Кажется, если бы Джисон спросил, можно ли им прямо сейчас выскочить из автобуса, добежать до космической станции, угнать ракету и долететь до луны, Минхо бы так же безмолвно взял его за руку, попросил водителя остановить автобус и пошел гуглить инструкции по управлению ракетой.

***

Домик оказывается очаровательным, чуть ли не игрушечным снаружи, но просторным внутри. Чан говорит, что хотел, чтобы у каждого была отдельная комната, но так как идея возникла спонтанно и в самый последний момент, пришлось ограничиться одной комнатой на двоих. И это все еще лучше, чем одна комната на четверых. Хотя, честно говоря, практически все, что угодно, лучше одной комнаты на четверых. Минхо неловко мнется на орбите Джисона, размышляя о том, как бы невзначай предложить ему пожить вместе, но Чан решает эту проблему за него методом жребия. На возмущения реагирует справедливым: так необходимо для объединения команды, все должны быть на дружественной ноте со всеми. Минхо почти успевает расстроиться, но вместе с ним желтую бумажку вытягивает и Джисон, который размахивает ею с таким счастливым видом, словно выиграл миллион в лотерее, а не две ночи в одной комнате с Минхо. — Ну так нечестно, мы должны были объединиться в необычные комбинации, а эти двое и так вечно как слипшиеся пельмени, — бурчит Хёнджин. — Малыш, не расстраивайся, я всех люблю одинаково, — отзывается Джисон и посылает ему воздушный поцелуй. Минхо уже перестал поспевать за динамикой их отношений: они то цапаются из-за мелочей, то не едят последнее мороженое в холодильнике, потому что оставляют друг для друга. — Но тебя чуть сильнее, — заговорщически шепчет Джисон, проходя мимо Минхо. У него все такой же шутливый тон, и Минхо, подыгрывая, усмехается ему в ответ, но сердце все равно подскакивает, как машина на лежачем полицейском.

***

Они идут погулять перед сном. Вдвоем, потому что все устали после долгой дороги, хотя не то чтобы Минхо пытался пригласить кого-то еще. Все это напоминает сцену из подросткового кино. Разгулявшаяся ночь, рассыпанные по небу звезды, разгоревшаяся луна и расплясавшиеся на ветру волны, — не хватает только песни под гитару с жизнеутверждающим текстом о том, что нужно любить момент, ловить себя, или что-нибудь в этом духе. — Я об этом пожалею, — вздыхает Джисон, но все равно снимает кеды, швыряет их в сторону и проводит босой ногой по мокрому песку. От следующего порыва ветра берег накрывает особенно мощной волной, холодная вода кусает по самые щиколотки и мочит наспех закатанные штанины. Минхо зябко от одного только взгляда на эту картину, но у Джисона, очевидно, твердые намерения поймать кинематографичность момента — или простуду, тут уж как повезет. Минхо не знает, что толкает его на это, но рука сама тянется к старенькому айфону, чтобы запечатлеть этот эпизод. Фото получается смазанным, зернистым и затемненным, но так даже лучше, более искренне и интимно. Джисон каким-то неведомым образом поворачивается именно тогда, когда Минхо еще не успевает убрать телефон и скрыть следы маленького преступления. Хотя, ну правда, какое это преступление? Он ведь постоянно снимает согруппников (по официальной версии — копит компромат, а неофициальную никому знать не обязательно). Почему тогда сейчас это ощущается, как нечто запретное? — Хён, ты меня сфоткал, что ли? — Что ли да. — Ну блин, нашел момент, я сейчас похож на лохнесское чудовище, — дуется Джисон. — Ты всегда на него похож, — невозмутимо отзывается Минхо. Джисон отвечает ему драматичным «ах так», после бежит к своим брошенным кедам и бросает их — один за другим — в его сторону. Глупый ход, но он еще не успел узнать об отличной ловкости Минхо, который без особых усилий ловит летящую в него обувку и со злобным хохотом уносится вдаль от Джисона. Тот бежит за ним, бросает в него проклятья (потому что больше — нечего), но вскоре закашливается то ли от бега, то ли от смеха, так что Минхо решает пожалеть его, возвращается обратно, протягивает кеды и одаривает самой чарующей улыбкой, что имеется в его арсенале. Джисон только качает головой. — А я не очень люблю фото, — делится Джисон, пока они идут домой от пляжа. — Картинку можно и в голове восстановить. Конечно, не так точно, но суть примерно та же самая. — Что же ты тогда любишь? — Ну, вещественное что-нибудь. Когда мы в детстве путешествовали с родителями, я из каждого места притаскивал камни, цветочки, чтобы их засушить. Обычно что-то такое, что я мог сам найти, а не купить. Но потом из-за переезда многое потерялось, и я понял, почему люди все же делают фото. Минхо никак это не комментирует, но поднимает ладонь, безмолвно прося подождать, и бежит обратно к береговой линии, оставляя растерянного Джисона одного. Минхо возвращается через пару минут и просит его закрыть глаза и протянуть раскрытую ладонь вперед. На ладонь ложится прохладный плоский камешек — белый и поблескивающий на свету, словно драгоценность. Когда Джисон открывает глаза и обнаруживает принесенный камень, его брови хмурятся, а взгляд рассеянно бегает — от своей же протянутой ладони к лицу Минхо и обратно. — Вещественное напоминание об этом отпуске, — с улыбкой поясняет Минхо. Почти хочет добавить: и обо мне. Но они оба, кажется, еще не готовы к такому откровению. Джисон сжимает ладонь, засовывает камень в карман джинсов и порывисто обнимает Минхо. От Джисона пахнет морем, горячим шоколадом и лунным светом.

***

Следующим вечером дом гудит. Бренчит посуда, шкварчит мясо на гриле, разливается смех по каждому уголку каждой комнаты. Минхо и Чан, как ответственные взрослые, отвечают за готовку, Чанбин, как чуть менее взрослый, но не менее ответственный, — моет посуду, а остальные… По их словам — отвечают за атмосферу, по словам Чана — бездельничают. Джисон, который подскочил рано утром, бодро носился по террасе, а потом первым же вызвался съездить в город за продуктами, теперь сидит в углу на стуле, притянув колени к груди, и с усталой улыбкой наблюдает за приятной суматохой. Минхо подходит к нему пару раз, украдкой подкармливая самыми вкусными кусочками мяса, чем заслуживает взгляд, полный благодарности и преданности. Это мелочь, но единственная форма поддержки, на которую он сейчас способен. Не может же он бросить всех и возиться весь вечер с одним Джисоном (даже если очень хочется). Да и тому навряд ли нужно такое настойчивое внимание. Костер в саду приветливо потрескивает, бросая причудливые тени на лица согруппников. Минхо чувствует себя школьником, которого родители отправили в летний лагерь. Правда, сейчас не лето, а еще довольно прохладный март, и после костра не нужно обязательно идти спать. И страшные истории никто не рассказывает. В какой-то момент Чан встает и прочищает горло. Чанбин негромко комментирует: — Ну все, сейчас дед будет речь толкать. Минхо и Джисон заходятся в синхронном смехе, а Чан, неведомым образом услышавший чужую реплику, отзывается: — Я тебя сейчас со стула столкну. Типичные перепалки старой супружеской пары. Посерьезнев, Чан продолжает: — Я не собираюсь вас сильно загружать какими-то банальностями, потому что вы и сами знаете, как хорошо поработали и как многое нам еще предстоит сделать. Но я правда очень счастлив, что мы оказались там, где мы сейчас, и ровно в том составе, в котором эта команда и должна существовать, — на этих словах все оглядываются в сторону Минхо и Феликса. Феликсу мало нужно для того, чтобы растрогаться, поэтому он, хоть и не все понимает из речи Чана, но уже сидит с покрасневшими от подступающих слез глазами. Сидящий рядом Джисон дает Минхо пять. — Мы все хотим достичь больших высот, иначе нас бы тут просто не было, но постарайтесь ценить то, что имеете, ловить момент и наслаждаться настоящим. Fighting!

***

После ужина парни разбиваются на пары или тройки: кто играть в бильярд, кто петь в караоке, а кто (Чан) — наслаждаться здоровым восьмичасовым сном впервые за последнее тысячелетие (цифра точная). Минхо возвращается в комнату, но не обнаруживает там Джисона. И наверное, стоит оставить его в покое: если бы он хотел, то сам бы позвал Минхо на прогулку. Но на улице уже темно и довольно поздно, а Джисон изумительно плох в ориентации на местности. Минхо лишь проверит, все ли с ним нормально и сможет ли он добраться до дома сам. В этом нет ничего такого: только беспокойство за друга. Правда, найти человека на большом и неосвещенном пляже — та еще задачка, но Джисон словно сам хочет быть найденным. Чем ближе море, тем отчетливее слышится знакомый голос, напевающий какую-то тоскливую балладу. Джисон перестает петь лишь тогда, когда замечает неторопливо шагающего в его сторону Минхо. — Привет, сирена, — усмехается Минхо, присаживаясь рядом. — А вот и моя первая жертва, — подыгрывает Джисон. — Такая молодая и красивая, даже жалко губить. Может, дать тебе шанс сбежать? — Так и скажи, если хочешь, чтобы я отвалил! — Да сиди уж, раз пришел, — Джисон легонько толкает Минхо плечом и вроде бы не выглядит таким уж недовольным. — Но серьезно, если хочешь побыть один, я уйду. Просто хотел убедиться, что ты в порядке. — Не уходи. Лежащей на песке ладони касается мизинец Джисона, который Минхо тут же цепляет своим. Никто не отстраняется, но и не комментирует это. Словно так и надо. Словно в этом нет ничего необычного. И по сравнению с их обычной тактильностью, это действительно мелочь. Джисон постоянно лезет ко всем обниматься, ноет из-за того, что никто не хочет его целовать, а если садится с кем-нибудь рядом во время киномарафонов, то непременно закидывает на человека все конечности или обвивает, как коала ствол дерева. Но отчего-то такие вороватые, осторожные касания ощущаются в разы интенсивнее и громче. — Тебе, наверное, уже сто раз об этом говорили, но ты красиво поешь, — говорит Минхо и больше даже чувствует, чем видит, как Джисон покачивает головой, пытаясь отмахнуться от комплимента. — Ты тоже. — Большой босс так не считает. И сам Минхо тоже. Но они слишком мало знакомы, чтобы вот так сразу вываливать ему всех своих тараканов, хоть они щекочут горло и очень просятся наружу. — Ну да, понимаю, с его талантом мало кто может сравниться, — в голосе Джисона нескрываемая ирония, но за ней словно скрывается что-то еще, чуть менее безобидное. Минхо усмехается, но не развивает тему дальше. К черту, что было — то было. Главное, что сейчас он здесь — на пути к чему-то очень большому и важному. — Ты к вечеру как будто погрустнел. Все нормально? — наконец решается спросить Минхо. — Да, — неуверенно отзывается Джисон. Они одновременно поворачиваются друг к другу: Минхо скептически изгибает бровь, Джисон поджимает губы и нервно усмехается. Безмолвный диалог, понятный только им обоим. — Ну ладно, может быть, не совсем. Минхо победно ухмыляется и отворачивается, чтобы не смущать Джисона, но какое-то время еще чувствует его взгляд на себе. Интересно, это от него забегали мурашки по коже или все же следовало накинуть хотя бы рубашку и не идти к морю вечером в одной футболке? — Ну, точнее, сейчас все нормально. Хорошо даже. Но когда я начинаю думать о будущем, мне хочется спрятаться от этого всего и подождать, пока все самое страшное пройдет. — А из-за чего страшно? — Да из-за всего. Станем ли мы успешны? Оправдаю ли я ожидания родителей? Не зря ли все это? Что будет с… В общем, глупости одни. — Твои страхи — это не глупости. В ответ слышится глухая усмешка. — Я хочу быть как ты, — после пары минут молчания говорит Джисон. — Таким же блистательным и несравненным? — Минхо кокетливо прикладывает ладонь к щеке, закрывает глаза на мгновение и приторно улыбается, за что его тут же толкают в плечо и опускают с небес на землю (песок в их случае). — Таким же засранцем, ты хотел сказать? — Вот так мы, значит, относимся к старшим, да? Придется преподать тебе пару уроков хороших манер, — с этими словами Минхо валит взвизгнувшего Джисона на песок и принимается беспощадно щекотать за бока. Джисон брыкается, хохочет чуть ли не до слез и (безрезультатно) пытается сбросить с себя навалившегося на него Минхо. — Все-все-все, хён, я сдаюсь, я больше не буду, прости-прости-прости, — тараторит утомленный Джисон. — Вот то-то же, — довольно отзывается Минхо. Джисон не торопится вставать, а Минхо, пользуясь положением, укладывается к нему на живот, закрывает глаза и тут же чувствует, как чужие пальцы зарываются в волосы и принимаются массировать кожу головы. Он ужасно близок к тому, чтобы позорно размурлыкаться, но голос разума призывает держаться. Оба тяжело дышат, сердце булькает в груди, и уже толком непонятно, от чего — то ли от игривого сражения, то ли от давящей грудь влюбленности. — Так что ты имел в виду, насчет того, что хочешь быть, как я? — Мне кажется, что ты ничего не боишься. Часть Минхо хочет глупо отшутиться о том, что он боится многого, например, своего отражения в зеркале по утрам или Чана, который любит щеголять без рубашки по общежитию. Другая часть хочет вывалить все как на духу и признать, что он, на самом деле, тот еще трус, просто научился отлично притворяться. Он даже сейчас боится: своих чувств, своей уязвимости, своих желаний. Наверное, в первый раз это всегда страшно. — Джисони, боятся все. И не всегда в наших силах избавиться от этих страхов. Иногда их надо приручать и учиться существовать с ними. — И чего же боишься ты? Ну конечно же он зацепится за фразу про страхи, а не за мудрый совет! На что Минхо вообще рассчитывал? — Да много всего, на самом деле… — Ну же, хён, не увиливай, я тут тебе душу изливаю, а ты! — Я боюсь потерять людей, к которым привязался. Невысказанное, но подразумеваемое «боюсь снова потерять тебя» остается висеть в воздухе, и кажется, это осознает не только Минхо. — Все рано или поздно умрут, так что это понятный страх. — Нет, я скорее боюсь того, что они сами от меня уйдут. Поймут, что я не стою их внимания, найдут во мне что-то такое, с чем не смогут примириться. — Понимаю, — тихо отвечает Джисон. Рука, перебирающая волосы Минхо, соскальзывает чуть ниже, проводит по лбу и остается на щеке. Минхо накрывает ее своей рукой. Это все выглядит безмолвным обещанием о том, что Джисон не уйдет. Или же Минхо погряз в иллюзиях. Но если так — он не собирается выбираться оттуда. Выбираться из этого момента тоже не хочется. Если бы можно было выбрать один час из своей жизни, чтобы проживать его бесконечное количество раз, Минхо бы не раздумывая выбрал этот. — И как ты научился справляться с этим страхом? — Раньше я не позволял себе сближаться с кем-либо, и какое-то время это работало. Но разве это жизнь? Запирать сердце на замок, прятаться от всех, чувствовать вполсилы. Я так больше не хочу. — Потом будет больнее, когда все закончится. — Даже если так, оно того стоит. — Я вроде это осознаю, — Джисон делает небольшую паузу. Тычет пальцем в руку Минхо, чтобы тот ее убрал, и возвращает свою в уже излюбленное место в чужих волосах. — Но кажется, если пойду на свет огня, чтобы погреться у костра, то в итоге попаду в жерло вулкана. Говорит ли Джисон о ком-то конкретном или это просто абстрактные рассуждения? Хотелось бы знать. Не спросишь ведь напрямую: будет ужасно неловко, если Минхо все превратно истолковал. А такое вполне возможно: затуманенный чувствами мозг не всегда способен здраво мыслить. Но даже если Минхо не принимает желаемое за действительное, то... Что тогда? — Прости, я… — Джисон приподнимается, голова Минхо сползает с его живота на колени, давая им более удобную возможность посмотреть друг на друга. Взгляд Джисона спускается к губам Минхо, любовно обводит их и возвращается обратно к глазам. Его ресницы подрагивают, а руки зависли в воздухе, пытаясь найти подходящее место. — Я так запутался. И ты… — Джисони, не переживай за меня, ладно? — Минхо привстает, оказываясь на одном уровне с Джисоном. Так близко, что стоит податься вперед совсем чуть-чуть и это раз и навсегда изменит их отношения. Это было бы просто, и на какое-то мгновение подарило бы облегчение им обоим. Но момент закончится, а последствия останутся. И если Минхо еще готов столкнуться с ними, то Джисону, очевидно, нужно время, чтобы разобраться в себе. — Пойдем домой, — Минхо все же не сдерживается, сокращает расстояние между ними и целует — правда, в щеку — и слышит порывистый выдох. А потом утыкается носом в теплое поцелованное место и зависает так на несколько секунд. Отстраняться страшно, но приходится. Минхо встает с песка и медленно уходит от моря. — Подожди меня, — раздается ему вслед. У Джисона, как обычно, развязались шнурки. — Подожду. И здесь. И сейчас. И всегда.