Weltuntergang

Дилюк находит его на полуразрушенном мосту в рваной летней одежде, когда тонким слоем на мостовой уже лежит снег, а вдалеке сверкает штормовая молния. Дилюк не знает, откуда он. Дилюк ничего не спрашивает — присаживается рядом, касаясь красной от обморожения кожи. Выглядит… больно. — Я же знаю, что ты еще жив. Это видно по едва заметному пару у губ незнакомца — дышит. Дилюк всматривается чуть внимательнее в тонкие черты лица и ужасается: еще совсем мальчишка. Повезло, что живучий. Повезло, что Дилюк нашел его тут живого — в куче трупов монстров. Едва разглядел человека, окруженного и смиренно не смеющего двинуться хотя бы на дюйм. Три выстрела — четвертый только, чтобы точно наверняка — и свора мутирующих дворовых псин, с воем скуля, упали там же, где скалили свои зубы на ребенка. Стоит им затихнуть, повисает давящая тишина. Не слышно птиц, звуков леса, который совсем недалеко, не слышно даже шума волн большого озера под ними, которые разбиваются о ближайший берег. — Нет, — слабо шепчет мальчишка, бессильно поджимая губы в гримасе боли. Его губы синие, а нос безумно красный — наверняка он простудил себе что-нибудь — как давно он на улице? — Что «нет»? — спрашивает его Дилюк, осматривая ноги мальчишки — кажется, целые. Тот стонет, болезненно всхлипывая, и это оказывается неприятной новостью. Что он еще себе отморозил? — Я… хотел… помочь им, — сорвано шепчет мальчик, — я должен… им помочь. А, вот оно что. Впрочем, как и всегда. Сейчас время было тяжелым — всего пять лет после катастрофы — и невозможно было определить, когда ты в безопасности. Дилюк слышал, что за этим мостом следили военные, потому что им пользовались путешественники между городами-пунктами. Путешественники, не имеющие за собой места и талона на питание в лагерях оставшегося человечества. Наивные глупцы, которые желали лучшей жизни. Кочевники, которые подвергали опасности своих детей, чтобы убежать подальше — за эти пять лет Дилюк видел столько истерзанных монстрами детских тел, что сейчас это совершенно не вызывает удивления. Мальчишку просто бросили. Ушли вперед, а его оставили привлекать внимание монстров, которых вряд ли бы смогли победить его родители или опекуны. Меньшее зло кочевников — отдать одного ребенка, чтобы спасти пять. Все эти дети… редко доживают хотя бы до пятнадцати. Мальчишке, по виду, примерно столько. Хотя, может, он старше, просто слишком долго голодал. И в одежды он одет племенные, с характерными лохмотьями и лентами, хоть теперь и изрядно изорванными гнилыми когтями. Один Бог знает, сколько у него было старших братьев и сестер, если ему повезло дожить до этого момента. — Им не помочь, — говорит Дилюк, а сам осматривает залитое кровью лицо, — они уже ушли. — Нет… нет! Я решил, я... я... — Что ты там решил, малец? Вот сколько у тебя было по алгебре в начальной школе, скажи-ка… — Отец… вернется, — хрипит мальчик, — он о-обещал. Я решил… Решил дождаться во что бы то ни стало, да? — Даже если ты думаешь, что расставил все точки над i — никогда не поздно привести до точки линию и сделать I, подумав о себе в первую очередь, — с нервной усмешкой говорит Дилюк, подтягивая мальца к себе, — давай, не играй в овечку. Вставай. Не ты решил здесь остаться, но можешь решить сейчас: хочешь уйти? Ты сам-то жить хочешь? Мальчишка с усилием переводит пустой взгляд на него — в нем столько боли, но Дилюк даже не дергается — и пытается шевельнуть губами, чтобы улыбнуться. Единственный уцелевший глаз ребенка весь в слезах, наверняка слишком горячих для таких холодных щек. Мальчик смеется и плачет, кашляет и кричит от боли — Дилюк осторожно приподнимает его, пытаясь посадить. Так будет легче поднять его на руки, если он ответит «да». Так будет легче выстрелить ему в голову, если он ответит «нет». Так будет… проще. Дилюк больше не смотрит на его лицо — не из-за брезгливости перед раной — просто не хочет утонуть в этом детском взгляде полном страха и ужаса перед неизвестностью. Дети не должны смотреть на него так. Дети не должны так страдать. Дети не заслужили такого мира — такого, которым мир сотворили их взрослые. Или, скорее, взрослые их взрослых. Серый снег, пепельный дождь, монстры и спертый воздух. Дилюк вздрагивает, когда мальчишка вдруг хрипит: — Какая… вообще жизнь в конце света? Дилюк хочет сказать, что никакая. Что пять лет назад их, глупое человечество, накрыла самая большая волна из всех — больше тех, что поднесли Титаник к краю гибели и даже больше самого Потопа, от которого трусливо прятал всех Ной — и весь мир обратился в пепел, на котором не возвести дома и не вырастить сад. Дилюк хочет сказать, что волочить существование здесь бессмысленно. Что не готовое к своему концу, глупое, глупое человечество, зря старается выжить. Весь их род будет истреблен — монстры мутируют ежемесячно. Приспосабливаются. Учатся. В первый год они потеряли всякий интерес к стрелковому оружию. Во второй год они научились плавать и перестали гореть. В третий год бронебойных снарядов стало не хватать — на одну особь тратилось слишком много стратегически важных припасов. В четвертый год… Кумулятивные боеприпасы были усовершенствованы — твердый сплав титана и капсулы с взрывчатыми веществами были соединены в ядерную смесь, которая взрывалась спустя две секунды после попадания в цель. Ядерная боеголовка в пистолете? Пожалуй. Земля в местах сражений была похожа на Меркурий своими огромными радиационными кратерами. Жаль, что их не называли в честь деятелей искусства, как на далекой планете. Это подпитывало бы сюрреализм ситуации, в которой бредом сумасшедшего казалось все. Но в пятый год Дилюк научился справляться с подобным оружием — пуль было достаточно мало в свободном доступе, а отдача порой отдавалась треском в костях, но все же это того стоило. Монстры методично, по лестнице эволюции, забирались все выше — из простых червяков они теперь могли мутировать уже в телах крупного домашнего скота. Дилюк на той неделе видел, как огромный танк гонят к полигону, на котором была раненая и прикованная к земле тварь, мутирующая в корове. Обычный день, обычные испытания нового оружия. Сейчас, спустя пять лет после начала, все было проще и сложнее одновременно. Одна пуля — один монстр. За спиной в рюкзаке покоится уже родной SLP-9. С ним не труднее: одна пуля — один человек. Дилюк вышел в авангард — и вот он здесь. Держит на руках брошенного, раненого ребенка и пытается неловко улыбнуться, чтобы не испугать мальчика до смерти: — Ну, какая… разная. Мальчишка хохочет и задыхается кровью — не верит, не понимает, даже не думает над этими словами. Дилюк подхватывает его на руки осторожно и так же вкрадчиво-осторожно рассказывает: о людях, о планете, о солнце. Последнего не было видно вот уже лет семь — с отправной точки катастрофы, когда в ноябре впервые выпал пепельный снег. Мальчик наверняка был слишком маленьким, чтобы понять, куда пропал свет. А Дилюку тогда уже как полгода исполнилось семнадцать. А потом, тридцатого апреля — всего ничего — небо окрасилось в алый. Это, пожалуй, был самый жуткий подарок на день рождения из всех. И о нем, рассказывая сейчас мальчишке истории, Дилюк решает все-таки не упоминать. Человечество само решило свою судьбу — а потом монстры появились, как последний гвоздь в крышку гроба. И все-таки они выжили. Если это для чего-то было нужно, то наверняка для того, чтобы застать конец всей планеты, если кто-то бы спросил об этом Дилюка. Он давно жил, чтобы жить — вытаскивать из разной жопы таких же несчастных, как ребенок на его руках. На церемонии времени нет — Дилюк заталкивает обезболивающее прямо мальчишке в рот, приказывая глотать и не подавиться. Было бы скверно, умри он от болевого шока прямо на руках горе-спасителя. Ребенка Дилюк поудобнее перехватывает, внимательно оглядывая мост и все в округе: никакого лишнего движения, никаких лишних звуков. Эта территория действительно по праву считалась почти безопасной — и почти зачищенной. Правда, пару месяцев назад. Поэтому мерзости, которая за это время сюда наползла, могло быть еще много. — Куда… мы? — тихо хрипит мальчишка, пока Дилюк осторожно обходит трупы монстров, уходя прочь с моста. До ближайшего лагеря не так далеко, но раненый ребенок вряд ли протянет так долго. Дилюк принимает единственное решение, за которое командир потом настучит ему по голове: — До моей базы. Мальчик ничего на это не отвечает, очевидно, понимая это как-то по-своему. Только вздыхает и прикрывает здоровый глаз, пытаясь не дрожать. Не то чтобы у него получается. В ближайших десяти милях вокруг ни души — рация не принимает никаких сигналов, только тихо шипит, когда Дилюк пытается связаться со штабом и уведомить о смене планов. Потом от помех трещит в ушах, и ему только сурово бросают «принято». Было бы все всегда настолько просто, Дилюк бы вообще делал, что хотел. Но приходится играть в лейтенанта Армии Выживших, исполнять профессиональные обязанности. Не зря же в свое время Дилюк закончил полицейскую академию? Они проходят по куче камней, оставшихся от разбомбленной части моста, Дилюк держит мальчишку слишком крепко — и сам боится упасть. Высота приличная, этот мост когда-то был одним из самых больших в их части света. Именно по нему Дилюк проезжал с отцом каждое лето, когда они отправлялись на отдых за город. Сейчас все, что от этих воспоминаний остается — бетонные обломки, о которые он почти спотыкается, после стараясь идти ровнее. На руках ценный груз — живой человек. Человек, который решил Дилюку довериться. А ожидания оправдывать он научился уже давно. На горизонте — серое ничего. Пустое, бесцветное, иногда горящее маревом пожаров и взрывов где-то далеко. Облака огня были настолько большими, что через все море Дилюк видел их — выжигание планеты, попытка прижечь кровоточащую рану как можно скорее. «Скорее» длится пять лет. «Скорее» больше не работает. Такое не вылечить дезинфицирующим спреем и пластырем. Как и раны от монстров: гной, заражение радиацией, боль, которую не остановить даже самыми сильными опиоидными анальгетиками. Это не остановить — мир умирает, а строптивые ученые, спрятавшиеся за железными дверьми глубоко под землей все еще пытаются вывести лечебную вакцину, придумать, как потушить пожары. А горит все. Вся карта — с востока до запада, с юга на север. Огонь, разрушения, печали бесконечных потерь. Никто, наверное, и не сможет никогда сказать, сколько же людей сгинуло в черном огне, языками пламени доходящем до неба. Но там, куда огонь еще не добрался, оставались выжившие. Сотни и тысячи — Дилюк видел их по утрам, выходя на патруль в стенах или за пределы города. Живущие и живые. Раньше разницы никто и не замечал — два совершенно похожих слова. Сейчас города могли быть большими, а могли быть маленькими, но люди там всегда улыбались одинаково. И смотрели с такой тоской, что поначалу от этого хотелось сбежать. Дилюк сбегал — убегал пораньше с утра, когда разведчиков еще не выходили провожать обычные горожане. Люди работали и работают до сих пор: фабрики, заводы, больницы и даже школы. Человечество умирает, но пока еще существует — люди боятся, но влюбляются, женятся, строят семьи. Словно завтра не случится. Словно следующий день — призрак прошлого, шепотом уверяющий о том, что ничего нового произойти и не может. А Дилюк видел, как мутируют монстры. Дилюк видел, как умирают целые поселения, незащищенные передовыми технологиями, которые оберегают большие города. Дилюк видел голод, болезни и смерть. На востоке их уничтоженной страны целая деревня умерла от заражения кровью мутантов после бойни на границе. Тела просто не убрали — не смогли убрать. А грязная кровь заразила почву, реки — ближайшие поселения приходилось эвакуировать одним днем. Дилюк видел благодарные улыбки, слышал мерзкие оскорбления и утирал чужие горькие слезы. Разве человечество заслужило все это? Разве этот худой мальчик с выцарапанным глазом на его руках заслужил? — Не спи, — напоминает Дилюк, — не смей засыпать, пока мы не дойдем до врача. — Да, — выдыхает малец. Нет никакой уверенности в том, что он действительно понял, что ему говорят, и Дилюк на всякий случай ускоряет шаг. Бояться было бы странно — Дилюк выходит на главную дорогу и идет прямо по мосту, оглядываясь и прислушиваясь. Посеревшая листва деревьев тихо шелестит, ветер едва слышно подвывает этому холодному реквиему. Птицы тут давно не поют, машины больше не проезжают — мост уничтожен, а найти обходной путь быстрее и дешевле, чем достраивать развалины. Дилюк идет тихо, едва шурша каменной галькой под ногами у краев дороги, и слушает тихое сопение мальчика на своих руках. Дышит он редко и хрипло, а с лица не сползает болезненное выражение между страданием и бесконечной скорбью. Дилюк ведь понимает, что сейчас эта хрупкая жизнь в его руках — в буквальном и переносном смыслах. Малец не давал свое согласие — лишь принял спасение, как прихоть взрослого, желающего продлить детские страдания. Ребенок не говорил ему: «Да, я хочу жить». Не вкладывал свою руку в чужую и не просил спасти его. Но этот крошечный человек смотрел на Дилюка так, словно если завтра правда не наступит — если завтра не станет снова больно — и мир не обратится в труху, то он пойдет, куда угодно. Этот взгляд пугает — Дилюк такие уже видел. Люди смотрели на него, как на героя, как на спасителя, как на тот самый свет в конце, которым озаряется беспроглядная тьма. Люди смотрели так на каждого солдата, ученого и врача — смотрели на тех, кто приносил вести, спасал людей или делал хоть что-то, чего не могли обычные рабочие. Убить монстра. Добыть то, к чему нет доступа. Выбрать того, кто сегодня вернется домой. Дилюк никогда не считал, что он имеет право выбирать. Все его решения оказывались провальными — он спасал одних, но умирали другие. Были ли те, кто выжил, полезнее для общества? Были они дороже самому Дилюку? Нужны ли они этому миру больше тех, кто погиб? Солдаты ничем не отличались от кочевников, бросающих своих детей — просто военные всегда действовали в больших масштабах. Разве сейчас, спасая брошенного родителями мальчика, Дилюк не лицемерит? Правильно ли он поступает? Стоит ли это того? Комок в груди тянет тупой, бесконечно режущей болью. Из-за тугих ремней бронежилета это или из-за проснувшейся совести — Дилюк не знает. Но он не смеет останавливаться, вслушиваясь в тихое дыхание. Отступать было нельзя — он уже подобрал этого ребенка. Он начал дело и закончит его. Так, как должен. Так, как будет правильно. Сможет — спасет. Не сможет — сделает все, чтобы вернуться живым. Дилюк не герой — он лишь хочет спасти как можно больше. Мир не играет с ним в искупление. Даже если за совершенные поступки придется отвечать наверху — Дилюк готов. Он делал выбор: между людьми и отцом, между людьми и собой — всегда выбирал большинство, которое мог довести до безопасного места. В одиночку — пытался защитить, в группе — пытался подстраховать. У Дилюка на спине следы когтей от мутировавшего волка — он справился. У Дилюка под ребрами шрам от пулевого ранения — он отомстил. У Дилюка в груди беспросветная дыра, пожирающая его в одиночестве. Отец завещал жить ради спасения других. Товарищи — просили выжить и увидеть новый рассвет человечества. Даже если в глубокой старости. Несмотря ни на что. Идти вперед, пока не дойдешь до края. Тучи над лесом и тонкой дорогой сгущаются быстрее, ветер засыпает пыли в глаза, и Дилюк, как может, прикрывает своей одеждой ребенка. Не хватало еще больше грязи занести в его рану на лице. Ее надо было срочно промыть — место опасное. Яд убьет его за полчаса, если не предотвратить его распространение. Изменения климата из-за по-настоящему глобальной катастрофы — это когда снежная дорога леденеет от дождя, который разбивается каплями о землю. Дилюк вытягивает руку, собирая на перчатки пару капель — не шипит. В этот раз хотя бы не радиоактивный. Но менее опасным дождь от этого не становится: Дилюк натягивает на голову капюшон, а мальчишку полностью прикрывает своим плащом. За шумом не услышать рычания монстров. Не услышать их шаги, не заметить присутствие. Только столкнуться с их клыками и когтями один на один, а у Дилюка на руках ребенок — не справится. Но и мальчишку не бросит. Он сворачивает в лес — опасность сковывает движение, сапоги вязнут в грязи — и пробирается до первого опорного пункта базы — уже заброшенного. Команда давно покинула это место, установки разоружили, но под землей оставалось немного места для того, чтобы спрятаться и переждать очередную бурю, накрывающую с головой. Дожди никогда не шли долго — максимум десять минут. Тучи носились туда-сюда с кошмарной скоростью, а ветер иногда сбивал с ног, но впервые это было на руку. Учитывая время на дождь — оставалось только десять минут, в которые Дилюк должен донести ребенка до врача. Слишком мало. Чрезмерно рискованно. И вот спустя пару десятков метров стена дождя заканчивается. Дилюк прибавляет шаг, уже видя стены бункера. Душно, а под ногами, у самого входа в убежище, хрустит песок из твердых пород. Им засыпали и утрамбовывали участки почвы у всех стратегически важных мест: так из земли не могли пролезть зараженные насекомые и грызуны. Дилюк почти бежит, когда дождь начинается снова, обрушиваясь лавиной. Пряча ребенка, он выбивает довольно слабо прикрытую дверь ногой и сразу же включает рычаги на дальней стене, пока тусклый свет с улицы еще освещает ее. Секунда, вторая — темнеет почти полностью, тучи явно сгущаются, а на третью все в помещении скрипит и некоторые лампы, оставленные «на всякий случай», трещат и загораются. В помещении никого не оказывается, даже оставленных другими людьми вещей. Об этом укреплении либо еще не узнали, либо оно было для людей бесполезным, если учитывать слабую дверь — защитить она не могла, если посчастливится быть унюханным всяким тварям. Дилюк проверяет каждый уголок, а потом выдыхает. Это больше похоже на земляную крепость, чем на укрепление, но места тут совсем мало. Дилюк сажает ребенка, куда придется и отстегивает свой плащ, стряхивая воду и укрывает им мальчика. В нем гораздо теплее, чем кажется — ткань плотная и не намокает. И пока ребенок мычит едва разборчиво, Дилюк принимается шарить по карманам в снаряжении, пытаясь найти кое-что, что может помочь. — Мистер, — доносится слабое, — а как… Вас зовут? Его тон тихий и робкий, а голос сиплый и совершенно несчастный. Но Дилюк лишь поджимает губы и вытаскивает из кармана чистый шприц, вставляя в него ампулу, до этого лежащую в другом крепком футляре. — А что… это? — не унимается мальчик. — Это поможет. Терпи. Дилюк вынужден сделать это в плечо — к сожалению, в шею для ребенка слишком опасно. Но учитывая то, что он ранен в глаз, укол нужно было сделать как можно ближе к очагу заражения. Потому что только так инъекция лекарства могла сработать. Ребенок чуть ойкает от боли, поджимая губы и щурясь, но не жалуется. — Я вытерпел, — бормочет ребенок, — теперь скажете свое имя? Дилюк его игнорирует. Проверяет часы — время еще есть, укол добавил им еще немного времени. Жаль, что разрешалось брать с собой только одну ампулу, но и ту — на самый крайний случай, от которого зависела жизнь солдата. Потом его отчитают за самоуправство, за использование его на гражданских, на ребенке. Но иначе уже не выходит — времени остается все меньше. Препарат пока не распространился во всех подразделениях, он был только для авангарда — только для тех, кого могут цапнуть каждый день. Да и испытания лекарства только недавно закончились. Дилюку однажды довелось увидеть, что творят с зараженными, которых ему приказывали не убивать, а доставить в лабораторию. Наверное, лучше все-таки смерть. Хотя вряд ли они осознавали себя и свою агонию. — Правда не скажете? — М-м… — Вы не можете? У вас нет имени? У вас два имени? Три? Ничего, я запомню все, если что, — продолжает ребенок. — Хм. — Ну почему нет? Меня вот зовут Кэйя. Дилюк прислушивается. Гром гремит, молнии сверкают, огромные капли дождя барабанят около двери, наливаясь в огромные лужи, которые его сапоги едва ли выдержат, но вместе с этим, в момент грома, происходит что-то еще. Что-то не так. — Помолчи. — Нет, — настырно продолжает мальчик, словно это не он две минуты назад умирал, — Как зовут Вас? Я же Вам сказал свое имя! Дилюк закрывает его рот ладонью, пытаясь вглядеться в дверной проем, который выглядит совсем темным из-за дождя снаружи. Теперь, когда внутри светло, а укол сделан, Дилюк хотел выключить его, чтобы следить за окружением, но. Но. Как же эта болтовня отвлекает. Как же она, черт возьми, мешает. Ребенок пытается сказать что-то еще, мычит, и Дилюк шипит ему на ухо, шепча замереть, не двигаться и молчать. Кто-то… Что-то находилось снаружи. Неподалеку. Дождь все также капает. Гром гремит исправно. Дилюк хмурится, пытаясь понять, в какие игры с ним играет его паранойя и чрезмерно хорошее воображение. Дикий зверь? Тогда наверняка зараженный. Человек? Слишком странное совпадение. Ничего не происходит. Дилюк отпускает мальчика, а сам направляется к стене с рычагами питания. А потом раздается пронзительный вой. Дилюк мгновенно бросается к парню — снова закрывает ему рот, душит крик, не позволяя прожить и секунды испуга. Тварь была за дверью. И она позвала друзей. Дилюк реагирует так быстро, как только может, когда хватает ребенка и отпрыгивает к стене, стоит монстру начать биться о дверь, открывая ее и тихим шагом входя внутрь. Зараженная лиса. В три раза больше обыкновенного зверя, в десять раз сильнее и наверняка свирепее. Черные глаза следят за Дилюком неотрывно, поэтому дергаться нельзя, за его спиной ребенок. Мальчишка испуганно взвизгивает, а монстр в ту же секунду отвлекается на него, и это время Дилюк тратит на то, чтобы вытащить пистолет и сделать выстрел в голову, которая тут же уродливо взрывается, словно надутый гелием шар, оставляя в дверном проеме брызги черной жижи и темно-красной крови лисицы. Времени мало. Дилюк перезаряжает пистолет, довольно быстро справляясь с дрожащими от напряжения пальцами, а через секунду рычание окружает его будто со всех сторон. Очередная вспышка слепит, но он не может позволить себе закрыть глаза. Перед ним лисья стая. Выводок нескольких еще более крупных монстров. Все нервы за секунду оголяются, искрятся и поджигаются, тело скручивает секундной судорогой, но так же быстро отпускает. Дилюк не думает, когда выпускает еще несколько пуль в монстров, лишая одного головы, а другого передней лапы, которая костяной трухой сыпется по полу бункера под скулеж и отчаянный вой лисицы. Внутри все дрожит, но не за себя — за ребенка. Мальчик на полу, вжавшись в стену, изо всех сил сжимает руки на своих губах и, обернувшись, Дилюк видит выражение бескрайнего страха. Ужаса. За свою жизнь. Это лучше, чем совершенно пустые глаза, которые он впервые увидел на мосту, но явно не в таких условиях Дилюк хотел привить ребенку любовь к жизни. Отвлекаться нельзя — осматривая ребенка, он забывает о главном, поэтому пропускает рычание в стороне от себя. Вой раздается в каждом уголке головы, разрывает барабанные перепонки и давит так сильно, что Дилюк чувствует кровь, вытекающую из носа алыми брызгами. Он на секунду прикрывает глаза, не позволяя себе упасть в обморок, а в следующую видит перед собой дегтярно-черное пятно монстра. Лиса накидывается на него, роняя с ног и клацает огромными клыками прямо у лица. Мальчишка кричит испуганно, пытается дозваться его, что-то плачет и умоляет о чем-то, что до Дилюка не долетает. Он сосредоточен на том, чтобы удерживать пасть лисицы подальше от своей глотки. Монстр рычит и клацает клыками, скребется лапами по бронежилету пытаясь разодрать его, чтобы пробиться к желанному мясу, но Дилюк не позволяет — сжимает мохнатую шею ладонями изо всех сил, пытаясь оттолкнуть и скинуть с себя монстра. Пистолет лежит совсем близко, совсем недалеко — протянуть руку и нажать на курок будет достаточно. Но дотянуться не получится — отпусти Дилюк одну руку, тварь в то же мгновение вгрызется в его шею, а после и в хрупкое тельце мальчишки позади него. Дилюк отвлекает внимание монстров, как может, пока ковыляющая без одной ноги тварь пытается доползти до них, но ее Дилюку удается отпихнуть ботинком. Как же везет, что подошва достаточно плотная и массивная. Тварь впивается клыками как раз в нее. Дилюк пытается отбиться от двух монстров, сам издает звуки, похожие на них и прокусывает губу до крови. Теперь во рту только привкус крови, который неприятно вяжет и не дает сфокусироваться на монстре. Он дышит через раз, потому что в носу сгустки крови, а после тратит ровно одну секунду на то, чтобы рассудить. Что ему сейчас дороже? Что всегда было самым важным для него? Что он готов потерять ради того, что он делает? Он сжимает зубы до скрипа и треска, готовясь к боли и принимая ее целиком — разжимает одну руку, закрываясь ей, а второй в то же мгновение тянется за пистолетом, пока монстр цепляется зубами за накладки бронежилета около предплечья. Огромная пасть сжимается все сильнее, лисица рычит и визжит, а в следующее мгновение оглушенный Дилюк простреливает ей голову, скидывая с себя обмякшее тело, а следующей убивает калеку, которая не отпускает его ботинок, слишком сильно вцепившись клыками. Все происходит настолько быстро, что суть происходящего долетает до него слишком медленно и болезненно. Дилюк стреляет еще раз, в последнего монстра, который накидывается на него с дверного проема, но приземляется уже мертвой окровавленной тушей. Дилюк чувствует, как внутри все дрожит и сжимается. Он лежит на полу, не чувствуя своих конечностей от усталости, а потом замечает рядом с собой рыдающего и испуганного мальчишку. Дилюк хмурит брови, а после пытается приподнять правую руку, в которую кусала мутирующая лисица, но не может ей даже пошевелить. — Ах, — хмыкает Дилюк совсем невесело, — вот оно что… Времени остается… Времени не остается. Дилюку нельзя сейчас умирать. По крайней мере, не в ближайшие полчаса, пока он не доведет мальчика до стен базы, не прижмет к сканеру свой пропуск и не доставит ребенка в безопасное место, выполнив свой глупый долг взрослого. Ведь взрослые должны оберегать детей, верно? Дилюк отхаркивает кровь, проморгавшись и пытается понять, как долго ему осталось. Осматривает рану на руке — тварь прокусила толстенный и модифицированный бронежилет, чуть не превратив предплечье в фарш. Еще бы совсем немного она поигралась — и с рукой можно было бы попрощаться на месте. Идеальным вариантом было бы ампутировать ее прямо сейчас, чтобы яд не расползся к груди и сердцу, но так Дилюк умер бы от кровотечения на десятом метре шагов, а о психике ребенка можно было бы только устраивать панихиды. Значит, не этот вариант. Дилюк тяжело поднимается, опираясь на здоровую руку и понимает, что едва стоит на ногах — силы утекают куда-то совершенно внезапно. Крепкому яду много времени не надо, конечно же. Проверяет рацию — сигнала после грозы, ожидаемо, нет. Сука. — М-мистер, — шепчет дрожащими от ужаса губами малец, — п-простите… я… что… — План тот же, — щурится Дилюк, убирая пистолет так, чтобы была возможность в любой момент вытащить, — идем до моей базы. Ребенок плачет испуганно, но кивает и понимает, что лить слезы и пугаться — совершенно бессмысленно. Все уже произошло. Им остается только разобраться с последствиями. Дождь ожидаемо закончился уже некоторое время назад, поэтому они спешат покинуть укрытие. Дилюк, прихрамывая, осматривает территорию вокруг и не выпускает из бункера ребенка, пока не убеждается, что на вой больше никто не прибежал. Тем лучше. Он находит пару коряг, которых с избытком в лесу после грозы, и отдает одну ребенку. Его ноги все еще были повреждены, но сейчас Дилюк не мог нести его — самому ему тоже требовалась палка для опоры. Яд расползается по телу стремительно, словно подожженный фитиль от фейерверка, выжигая все за собой до пепла. Они не идут обратно к дороге, хотя это было бы безопаснее в данный момент, но сейчас скорость важнее. Они срезают приличный крюк до ворот военного города, но этого все равно недостаточно. Дилюк чувствует, что идти становится тяжелее, что он больше не в состоянии придерживать ребенка, что перед глазами все порой смазывается. Это нехорошо. Очень. Слишком рано. Пройти бы еще три четыреста метров. Всего ничего. Немного. Еще капельку. Мальчик не перестает плакать, когда вызывается сам помочь Дилюку — изо всех сил держится, пока Дилюк опирается на него. Кажется, от напряжения и старательности у мальчишки даже краснеет лоб. А может быть, у Дилюка уже начинаются предсмертные галлюцинации. — Папа говорил, — шмыгает ребенок, — что когда кто-то ранен, с ним надо разговаривать, чтобы он… н-не был один. Дилюк на эту мысль только задумчиво мычит, на самом деле в смысл слов даже не вдумываясь. — И он говорил, что разговоры п-помогают… Держаться в сознании, — мальчик утирает слезы грязным рукавом и смотрит на Дилюка снизу вверх, внезапно смазываясь. Чертовски болезненные ощущения. Дилюк понимает, что больше не может игнорировать жжение в правой руке, а после у него на некоторое время пропадает картинка в глазах. Он чуть не падает, но остается стоять благодаря двум палкам и худющему мальчишке, который теперь говорит только больше и громче, не позволяя Дилюку потерять мироощущение в темноте. Когда осмысленная картина окружения снова появляется, Дилюк замечает небольшие открытые ворота. Начиналась территория города — пригород, как его называли. В этой линии монстров было совсем немного, если это не огромные стаи, умышленно задумавшие набег. Мутанты-одиночки боялись таких больших городов, потому что, как правило, на стенах и воротах были оружия дальнего поражения. Повезло, что он вколол противоядие мальчишке до того, как им пришлось идти сюда. Больше двигаешься — быстрее яд распространяется по телу. Дилюк чувствует это. Но сейчас все лучше, чем сто метров назад. Намного лучше. — В кармане на левой стороне, — запыхавшись, начинает Дилюк, — пропуск. Такой… похож на кредитку или… карту проездного, но больше. Впереди будет большая… стена. Дойдешь туда. Скажешь. Скажешь… Что лейтенант Рагнвиндр нашел тебя. Нет… не так… Выйдешь на дорогу. Пометишь это место, скажешь им, где искать… меня. У меня с собой оружие… нельзя… оставить так… Возьмешь пистолет… Ребенок, до этого слушавший его с замершем на лице ужасом, словно за секунду оттаивает — слезами по щеке, хватаясь за Дилюка еще крепче. — Нет! Нет, пожалуйста, нет, простите, — не умолкает мальчик. — Да, — хмурится Дилюк, пока мысли сбиваются в огромное пуховое одеяло, под которое он забирался по вечерам в их загородном доме с отцом. Такое теплое и большое. — Ты один доберешься… быстрее. В горле першит, шторм в голове разгоняется. Он выдыхает, почти оседая на землю, но ребенок, наверняка не видя перед собой ничего из-за слез, словно обретает второе дыхание — помогает удержать равновесие и тащит за собой. Кажется, они движутся чуть быстрее. Может, и нет? У Дилюка перед глазами огромное озеро, через которое проходит настолько же огромный мост, а он — на переднем пассажирском сидении с открытым окном. Прохладный ветер бьет в лицо, а отец рядом подпевает очередному хиту Scorpions, танцуя прямо в машине, иногда сигналя каким-то идиотам, которые подрезают его. Дилюк как сейчас помнит песню — Fuchs Geh Voran. И это становится внезапно настолько смешно, что он смеется где-то между реальностью и галлюцинациями, вдыхая полной грудью. Как тогда. В машине с отцом во время поездки на отдых. Лиса, беги вперед, беги так быстро, как ты можешь. Собаки, бегущие за тобой… уже так близко. — Мистер! Мистер! Дилюк возвращается в болезненную реальность. Да что же это, сука, такое… Дилюк шипит на ребенка, но пытается идти дальше. Кажется, они уже прошли половину пути. В голове постепенно вновь пустеет. Так и тихо. Больно. Мысли жалят осиным роем. Дорога перед глазами снова размывается, а кадры, словно в старом фотоаппарате, перестают отпечатываться. Рука горит огнем, словно ее все-таки оторвали, словно она больше не принадлежит Дилюку и самовольно крошится на кусочки. Яд распространяется по его телу вместе с шепотом под музыку, который оказывается где-то за спиной. Разодрать, раскусить, оставить лишь клочья от чужой жизни, растоптать. Дилюку никогда в жизни не было так плохо. Никогда в жизни у меня не было кошки, но… –… честно говоря, я очень хотел! Зато у меня была собака, — доносится до ушей звонкое, — его звали Того. Но потом я придумал ему другое имя и назвал Вольтом! Правда он не перестал отзываться на «Того». Жаль, что его съела большая ящерица-мутант. Он был очень хорошим псом. А у офицеров, как вы, есть собаки? Ну, как у полицейских были раньше! Которые искали улики. Голос мальчишки рядом звучит сорвано, нервно и настороженно, но он все равно не убегает. Очень… легкомысленно. Дилюк через силу усмехается. А потом снова теряется на несколько минут, открывая глаза когда перед ними вырастает огромная стена крепости. В теории, сейчас мальчишку бы пустили, потому что Дилюка уже будет видно неподалеку. Его тело, точнее. Обмякшее уродливое тело, которое не справилось даже с тем, чтобы просто довести ребенка до двери. Дилюк сжимает челюсти, отхаркивает пару сгустков крови и спешит сам. Довести ребенка до двери. Он определенно сможет это сделать. Главное еще немного… оставаться в сознании… Еще чуть-чуть. Теперь по настоящему чуть-чуть. Дилюк устало выдыхает. — А после этого мне пришлось сидеть на дереве до вечера. Но я не знал, что мутирующие кабаны умеют чуть-чуть забираться на дерево. Я очень испугался! Думал, залезут. Не залезли… Дилюк моргает. — К тому же я подумал, разве Рапунцель тоже не убежала из дома с первым встречным? Может, моя сестра просто хотела быть Рапунцель… Надеюсь, тот парень, с которым она уехала от родителей, был даже лучше Флинна! — Юджин, — вздыхает Дилюк, — его звали… Юджин. Они стоят напротив пропускного сканера. Дилюк дрожащими руками — одной дрожащей рукой — вытаскивает карту и вдавливает ее в сканер, слушая тихое автоматическое приветствие, пока тяжелая дверь медленно открывается, пропуская их в город. — Добро пожаловать домой, лейтенант Рагнвиндр! Дилюк весело хмыкает. И падает без сознания в ту же минуту.

***

Дождь барабанит будто по черепной коробке. Пам-пам-пам… Пам-пам… Мерцающие полосы под веками. Одна за другой. Дождь все льет. Черным-черно. Дилюк морщится, но сон не отпускает. Снова одно и тоже. Душит, тянет вглубь. В кромешной мгле руки, лапы, клыки рвут, кромсают, разрывают на части, хотя ничего целого и так не осталось. Открывать глаза не хочется. Где же кнопка стоп в этом дерьмовом фильме? Стоп! — Камера! — Не мотор. Проектор не работает. На мусорку — как и самого Дилюка. Сломанные вещи хранят только барахольщики или безумцы. Пам-пам-пам… Но дождь стихает, словно кто-то раскрывает зонтик. Спасает от прожигающих капель и берет за руку. Привычно, тепло и спокойно, даже если ничего не видно. Пам-пам… Что есть сейчас и что будет потом. Маленький якорь, крепко держащий на месте и не дающий падать дальше. Даже если дождь не прекращается. Дверь скрипит — даже больше — бьется об стену. Дилюк вздрагивает, распахивая глаза и тянется левой рукой к кожуху на бедре. Только его там нет. Больничные штаны, больничная кровать и палата. И Кэйя в каком-то подобии бахил. — Я принес тебе завтрак, засоня! Доброе утро! — радостно гогочет незваный гость, уже садясь на кровать рядом и ставя поднос с едой на прикроватный столик. — Сегодня суп с рыбой! Я как мог измельчил в нем все ингредиенты… ну точнее тут только рыба и картошка… ну вот их и измельчил. Так что не бойся, жевать не придется. — Я могу жевать, — вздыхает Дилюк, расслабляясь и падая головой обратно на подушки. — Ага. Скажи это своему правому глазу, а то косит, — фыркает Кэйя, показывая язык. Дилюк бы закатил на это оба глаза, что в принципе он и делает. Да, яд лисицы успел парализовать почти полностью всю его правую часть тела, но за две недели этот эффект почти сошел на нет. При необходимом уровне желания Дилюк мог не только не спеша пройтись до ванной, но и ровно держать правой рукой ложку, не выливая все ее содержимое на себя. Но прямо сейчас ложку с супом держит Кэйя, поднося ее к губам Дилюка, как делал это все прошедшие две недели. — Я же говорил тебе прекратить бегать по мед корпусу и таскать мне еду, я способен сам о… — Бу-бу-бу! Какой же ты душный ворчун! Ешь уже, а. Остынет же. Ну! Дилюк вздыхает еще раз, но немного привстает, облокачиваясь спиной на спинку кровати и приоткрывая губы. Суп пресноватый, но все равно вкусный. На самом деле до Кэйи Дилюк даже не обращал внимание на вкус еды — необходимый ресурс для пополнения энергии — на этом все. Но стоило рядом появиться любознательному и болтливому мальчишке, как обсуждение завтраков стало чем-то приятно-повседневным. В первые дни Дилюк не мог даже самостоятельно дышать, не то что говорить. А Кэйя так боялся всего вокруг, что лишь молча безумно крепко вцеплялся в левую ладонь Дилюка, не позволяя оторвать их друг от друга. Боялся до дрожи и слез. И если его все-таки уводили, прибегал ночью и спал у Дилюка в ногах, словно глупый самовольный котенок. Но на пятый день внезапно вышел из своего шкафа. Начал разговаривать и с другими людьми, прибегать с едой или книгами и совершенно не давать больной голове Дилюка покоя. Кэйя кормит его ложка за ложкой, улыбаясь и словно светясь изнутри. Дилюк немного заглядывается на то, как сильно изменился грязный заплаканный мальчик с улицы. Да, теперь один глаз Кэйи был навсегда закрыт повязкой, а кое-где на лице были видны еле заметные белесые шрамы, но он все равно выглядел гораздо лучше. Выглядел счастливым? Ему безумно шла эта улыбка. — Ну ты и грязнуля, капитан, — смеется Кэйя и мягко стирает салфеткой пару капель с подбородка Дилюка. — Я уже давно не капитан, не слушай Варку, он просто дразнится. Ты же знаешь мое звание. Да и сейчас они только для условности, — выговаривает он, проглотив содержимое последней ложки. — Варка — генерал. Я не могу его не слушаться, ахах! Но капитан звучит круто. Почти как капитан корабля! Мне бы, например, теперь пошло им быть, да? Кэйя хихикает под очередной вздох Дилюка и отставляет тарелку с ложкой на поднос, а после, недолго думая, забирается на кровать, ложась на соседнюю подушку. Очень близко, почти лицом к лицу. Дилюк привычно ложится на бок, чтобы видеть голубую радужку и эмоции, что так ярко отражаются в ней. Кэйя сам берет ладонь Дилюка в свою, осторожно сплетая их пальцы и довольно прикрывая здоровый глаз. Такой маленький и все еще хрупкий. И несмотря на это безумно сильный. Дилюк не уверен, что в его возрасте смог бы так хорошо перенести подобные события. Но, словно отдышавшись, Кэйя смог взять себя в руки и теперь заботился о них двоих, как бы Дилюк не отнекивался от этой помощи. И все же, может быть, немного, но Дилюк начинал тоже чувствовать себя… счастливее. Просто потому что Кэйя… во все вносил больше смысла. И даже за эти короткие две недели стал необъяснимо чрезвычайно близким. Дилюк всегда избегал подобного — это слабость, это то, что не давало бы спать по ночам еще больше. Но нет. Все оказалось в точности наоборот. — Ты улыбаешься, — шепчет Кэйя, растягивая губы в довольной улыбке. — Тебе показалось. — Нет! Ты улыбаешься даже сейчас! — У тебя радиационные галлюцинации, Кай, — смеется Дилюк, хитро заглядывая в голубую радужку. И пока Кэйя не разражается возмущениями, Дилюк притягивает его к себе, утыкая в свою грудь, а сам зарывается носом в мягкие темные волосы. Кэйя еще что-то возмущенно мычит, но после сам цепляется за чужую кофту, крепко обнимая и подтягиваясь еще ближе: устраивает голову на плече Дилюка, закидывает на него свои ноги и довольно сопит, бурча что-то еле слышное. Что-то о глупых подколах, о теплых руках, о совместном ужине, о завтрашнем дне. О том, что обязательно принесет Дилюку печенье, которое в их городке пекут по субботам и которое Дилюку настолько нравится, что он уже дважды отдавал его Кэйе. О том, что Кэйя обязательно будет хорошо есть, чтобы поскорее окрепнуть и помогать Дилюку на заданиях. Правда, прямо сейчас получая легкий щелбан за идеи о том, чтобы снова оказаться за стенами города. А после и невесомый поцелуй в макушку за другие мысли. О том, что они все равно будут рядом. За мысли об их маленьких мечтах. Со счастливой улыбкой Кэйя продолжает тихо шептать что-то об их планах на будущее. Что-то о счастье. Что-то о доме. Что-то о Кэйе и Дилюке.