Мне страшно...

      Осаму Дазай — человек, который утверждает, что не боится смерти. Регулярно пытается покончить с жизнью.       Его глаза извечно пусты, а его чувства — это несуществующая роскошь. Не может разобраться во многих чувствах и признаёт, что лучший способ с ними справиться — это скрыть.       Обычно не привлекает чужое внимание, любит доводить людей, это приносит ему наслаждение. Прямо как дикому зверю, который мучает перед смертью свою жертву.       Одинок по жизни и не любит привязываться к людям. Да, может проявить эмоции, но вряд ли они будут настоящими. На лице слёз не было сколько он себя помнит. Как выражается он сам:

«Эмоции у меня вырезали, а выражение чувств вы просто никогда не заметите».

И кто знает, что он имел ввиду этих слов.       Наверное, единственный, кто хоть как-то может понять Осаму — это Чуя Накахара. Почему? Полжизни они провели вместе, хоть и против своей воли. Эти годы были в молодости, они буквально воспитывали друг друга, изучали и, конечно, издевались. Скажи они, что не хотят знать друг друга, это была бы правда. Но если они скажут, что не привязались друг к другу, то нагло наврут. Да, враги, которых связывает одна линия жизни.

— Ненавижу тебя, Дазай! Клянусь, я тебя когда-нибудь убью!

— Я тоже ненавижу всё, что связано с тобой. Но убить себя я могу сам.

***

      Вокруг темно, шатена окружает лишь пустота. Единственное, что он помнит, это то, что он сидел в ванной и лезвием вскрывался, пока на заднем фоне кто-то стучал в двери. Сейчас же ни звука он не слышит, он что...       Умер?...       Да нет, быть такого не может. Может, это сон?       Атмосфера была угнетающей, он чувствовал, что в тело закрадывается страх. Дрожь пробирает всё тело.       — Холодно... — дрожащим, обессиленным голосом сказал шатен. Верилось в происходящее с трудом.       — Ха, Скумбрия! А говорил, что смерти не боишься! — усмехнулся до боли знакомый голос где-то позади.       Кто бы мог поверить, что сейчас этому голосу Осаму рад больше всего на свете!       — Чуя!? — резко повернулся Дадзай, но там оказалось пусто. Возникло чувство, что что-то проходит мимо его глаз прямо перед носом.       — Убью! — на этот раз голос раздался очень далеко, будто за стеной.       Шатен рванул, как ему казалось, в сторону голоса. Он бежал как никогда быстро, голова уже кружилась от недостатка воздуха, но человеческие инстинкты играли свою роль, в частности страх.       — Стой! — резко раздался Чуин голос. — Не умирай, Осаму, пожалуйста!       Голос был полон... Отчаяния и, дрожал? Да, казалось, что Накахара был в состоянии паники или истерики. Вечно самодовольный и кричащий Чуя никак не мог так говорить.       Или Осаму опять ошибается?       — Только посмей умереть, я тебя из-под земли достану, сволочь!       Да, рыжий явно говорил это, прибывая в панике и волнуясь за... Осаму?       — Не может быть... Нет! Как так!? — паника накрывала сознание Дазая смутной пеленой. Он нервно дышал и пытался понять, что ему делать. — Идти на голос Чуи — вариант не лучший пока... — ну а что? Когда он окончательно сойдёт с ума, что наверняка произойдёт, он может бегать из стороны в сторону. Другого варианта развития событий будущего шатен найти не может.       — Ненавижу! Сдохни, наконец! — грубый мужской басс прерывает размышления шатена.       Глаза Дазая в этот момент округлились, а в голову волной ударили воспоминания. Именно после этих слов Осаму стал понемногу понимать, что жизнь ему не нужна. Втайне стал ранить себя, однажды, будучи обиженным на отца, чуть не выпрыгнул в окно, после чего и услышал эти слова.       — Папа... — единственное, на что хватило шатена, который находится в состоянии шока и на грани начала истерики.

— Как думаешь, а мы вечно будем

врагами?

— Ты ужасный сын!

— С днём рождения... Осаму.

      В голове эхом отдавались все эти слова, на глазах выступили слёзы. Он схватился пальцами за волосы и стал их дёргать в попытках таким образом привести себя в нормальное состояние.       Голова уже раскалывалась от нескончаемого потока голосов, только двух.       Голос Чуи бархатный, злой, но с нотами издёвки, смеха и какой-то нежности.       И голос отца. Грубый, тоже вечно злой, но осуждающий и ненавидящий.       И тут он начинает терять сознание. Перед глазами начинает расплываться картинка, а мысли становятся всё запутаннее и туманнее.       Боль в голове никуда не уходит, а всё больше давит на сознание, вытесняя ясность мысли.

***

      В глаза ударил яркий свет лампы, а на лице Осаму почувствовал горячие слёзы. Тело болело, а голова только-только начинала соображать, что и как.       — Осаму, ты очнулся! — послышался смех Чуи, радостный и отчаянный.       Его обняли руками за шею и поцеловали лоб холодными губами.       — Ч-чуя... — прохрипел Дазай, сильно хотелось воды. Для этого шатен устремил свой взгляд на стакан воды, видимо, заранее приготовленный.       — А? А, сейчас, — спохватился Накахара и, аккуратно взяв стакан в руку, стал подносить дрожащую руку со стаканом в ней ко рту шатена.       Выпив пару глотков воды, Чуя сам убрал стакан, будто прочитал мысли Дазая.       — Не пугай меня так больше, идиот! — нахмурился Чуя. А Осаму на эти слова лишь как можно заметнее попытался улыбнуться сквозь боль. В груди разливалось горячее чувство, чувство нужности и доверия.       Им дорожат. А он полжизни думал, что никому не сдался. А ведь ответ был: с ним всегда рядом. И в горе, и в радости.       — Спасибо, — шёпотом прохрипел Дазай и прикрыл глаза. Ну, если быть честным, то прищурился. Очи Накахары всё это время были полны радости и блестели, смотрели влюблённо, что странно.       В то время на лице Накахары заиграла яркая улыбка. Такая добрая и нежная. Счастливая и даже капельку влюблённая. В это хотел верить Осаму. Но сомнений не осталось, когда шёпотом, еле шевеля губами и издавая звуки, Чуя сказал:       — Люблю, дубина.