вдохновение

сынмин раздражённо стонет, пытаясь открыть глаза после двухчасового сна, и нащупывает на тумбе рядом телефон, который разрывается от звонков. после первого звонка он надеялся, что кто-то просто ошибся. после второго — что человек на той стороне провода просто поймёт нежелание сынмина разговаривать в четыре — мать твою! — часа ночи. но после третьего, до боли настырного звонка, он сдался. говорила ему мама не поступать в полицейскую академию, а учиться на юриста, сейчас бы спокойно спал, а не собирался на очередной допрос. — почему нельзя было подождать до утра? — раздражённо плюёт сынмин в телефон, кое-как попадая ногой в штанину деловых брюк, и сыпет проклятиями в сторону начальства. — в конце концов, он бы никуда не испарился за несколько часов. — помнишь дело о серийном убийце, который нам три года покоя не давал? — спрашивает джисон, жуя что-то прямо в трубку. — который ещё на жертвах вырезал строчки из «ромео и джульетты». — такое забудешь, — усмехается сынмин, вспоминая невинных девушек, жестоко задушенных верёвкой, и вырезанные на нежной коже строчки из шекспира. от этих жутких картин до сих пор волосы встают дыбом. — так вот, этот самый художник и сидит в допросной. сынмин замирает, вспоминая бессонные ночи, когда они искали хотя бы малейшие улики, которые вывели бы их на след убийцы. он помнит, как часами разглядывал бездыханные тела, пытался выстроить хоть какую-то логику, чтобы понять мотивы. ему кажется подозрительным, что убийца, годами тщательно подчищающий за собой места преступления, был пойман. он вызывает такси, совершенно игнорируя бешеную цену, и просит водителя ехать быстрее. ему не терпится увидеть этого ублюдка, расправляющегося с невинными девушками с такой жестокостью. он влетает в отдел, сбивая по пути нескольких стажёров, разбирающихся с документацией, и бежит в допросную. не может быть, чтобы его поймали. неужели всё оказалось так просто? — ким сынмин? — у дверей его тормозит начальник, ким намджун, перечитывая несколько страниц по делу, будоражащему не только отдел полиции, но и весь район. он устало вздыхает, передавая ему папку. — он чёртов псих. я не знаю, откуда он знает тебя, но он поклялся, что будет говорить только с тобой. просто не верится, — раздражённо шепчет намджун, потирая сонные глаза. несколько дежурств подряд истощили его окончательно. — а ещё красивый зараза. понятно, что девушки сами к нему шли. — я могу его опросить? — спрашивает сынмин, сжимая пальцами папку, и пытаясь сдержать внутри какое-то приятное чувство победы. возможно, ему удастся выбить из этого ублюдка показания и заставить его гнить в тюрьме. именно чувство того, что справедливость вот-вот восторжествует, заставляет его каждое утро приходить сюда. — только будь осторожен, — намджун вздыхает, кладя крепкую ладонь на плечо подчинённого. — его поймали с поличным, когда он сидел над мёртвым телом и читал что-то на английском. я не знаю, что это было, но я клянусь, в его глазах не было ни капли сожаления. — это был шекспир, — догадывается сынмин, хмуря брови. что-то не так. — он буквально ждал, когда мы придём, и позволил просто увести себя. я не знаю, что творится в его голове, но у него с ней определённо какие-то проблемы. — я справлюсь. сынмин кивает, провожая начальника взглядом, и несколько мешкает перед дверью в допросную. почему преступник сдался полиции после нескольких лет бегства? ему стоит это выяснить. он делает глубокий вдох и дрожащей рукой накрывает железную ручку, обжигающую своим холодом. перед ним, опустив голову, но сохраняя идеально ровную осанку, сидит парень. его светлые волосы, кое-где испачканные в крови и земле, паклями висят у лица. его руки, такие же грязные, лежат на столе, закованные в наручники, и сынмин отмечает, что руки у него красивые, с длинными ровными пальцами и ухоженными ногтями. — доброй ночи, — сынмин говорит громко, стараясь скрыть дрожь в голосе, но задерживает дыхание, смотря на личное дело подозреваемого. нет, этого не может быть. — какого. .? — сервис высшего уровня, — произносит парень, поднимая голову, и сынмин проклинает этот голос, такой до боли знакомый. прямо на него, с кривой усмешкой на губах, смотрит хван хёнджин, его бывший парень, с которым они встречались пять лет. точнее, пять лет и четыре месяца. — привет, ким сынмин. давно не виделись. сынмин хочет рассмеяться, или заплакать, он пока не совсем понимает. у хёнджина волосы спутаны, на щеке размазана грязь, смешанная с кровью, но даже так он выглядит как всегда неотразимо. самый красивый мальчик в классе, обративший внимание на заурядного ким сынмина. — почему? — как-то обессиленно шепчет сынмин, опускаясь в стул напротив и рассматривая когда-то забытые черты лица. всё то же самое, только теперь в глазах, в которых он когда-то тонул, плещется какая-то хищная жадность. — зачем ты убивал их всех? — а кто сказал, что я убивал? — обиженно спрашивает хёнджин, дуя губы и закатывая глаза. он ловит чужой взгляд, совсем потерянный, и смягчается, улыбаясь снисходительно. — всё в порядке. ты всегда был немного… непробиваемым. сынмин, понимаешь, дело в том, что я художник, который видит мир немного иначе, нежели ты. — ты убивал людей, хёнджин, — с ужасом шепчет сынмин, не веря в происходящее. перед ним сидит хван хёнджин, его первая любовь, рассказывающий об убийствах, которые он совершал на протяжении нескольких лет. — смерть — это тоже своего рода искусство, — хёнджин осуждающе смотрит на полицейского, недовольно цокая. — я даже думал о том, чтобы убить себя, но мне показалось, что это — пустая растрата таланта. моё искусство достойно большего. — ты сумасшедший. — все вы так говорите. но вы ничерта не понимаете. а ты знаешь, почему я выбрал «ромео и джульетту»? — почему? — сынмин сглатывает, с ужасом вспоминая нежные слова любви. — я разочарован, — хёнджин качает головой. — ты разве не помнишь наше первое свидание? я надеялся, что для тебя оно было таким же важным, как и для меня. — мы смотрели… — да, малыш, мы смотрели постановку «ромео и джульетты» на английском, — заканчивает за него хван. — там мы и впервые поцеловались. знаешь как долго я искал девушек, которые по красоте не уступали бы тебе, — хёнджин с нежностью шепчет, протягивая руки к лицу напротив и касаясь пальцами щёк. сынмин не может пошевелиться, чувствуя, как чужие прикосновения обжигают. тошнота подкатывает к горлу. — это было сложно. — для чего это всё? — сынмин чувствует, как земля уходит из-под ног, и горячие слёзы текут по щекам. — я воссоздавал наше первое свидание, — хёнджин улыбается тепло, будто не он секундами ранее рассказывал об убийствах, и вытирает чужие слезы, оставляя на щеках грязные разводы. — до сих пор свежи воспоминания. и хёнджин целует сынмина, как тогда, на первом свидании. мягко, оставляя горячее дыхание тлеть на губах. сынмин не отвечает, просто плачет, чувствуя в поцелуе солёные слёзы и хенджинову улыбку. отвратительно. больно. — спасибо за вдохновение, — в губы шепчет хван, возвращаясь на своё место. он вальяжно откидывается на спинку стула, подёргивает плечами, будто прогоняя неприятные ощущения, и делает глубокий вдох. — а теперь можешь записывать всё с самого начала. я расскажу о каждом убийстве.