Все, что я не сказала

      Многоэтажка остается позади, мелькает смесью металла и заснеженного кирпича — коробка, душащая видимым простором, — а они петляют в паутине городских улиц, обгоняя лениво движущийся ряд машин. Кто-то сигналит, возмущенно и укоряюще, Сееле давит на педаль газа и усмехается в зеркало заднего вида. Мотор урчит большой ласковой кошкой.       Она чувствует себя королевой на этой дороге.       — Не увлекайся, — мягко звучит справа. — Мы все еще хотим добраться живыми.       — Расслабься, принцесса, дай поиграться — не каждый день мне дают вести машину ценой в маленькую страну. Правда, Сервал?       Развалившись на заднем сиденье и в одиночку занимая место, предназначенное для как минимум троих, Сервал полностью увлечена музыкой в своих наушниках и даже не смотрит в их сторону, но Сееле не нужен ответ, чтобы знать — той абсолютно все равно, в какие приключения они могут попасть по дороге и сколько правил дорожного движения нарушить на ее машине. Когда твой отец — министр обороны, сама суть слова «правила» как-то постепенно теряется.       — Видишь, — говорит Сееле убежденно, — ей плевать.       Броня качает головой и отворачивается к окну. Снаружи — зимний вечер, полумраком поглощающий пространство, равнодушно стоптанный до серости запыленный снег и всеобщая атмосфера унылой сонливости; в салоне между ними — приглушенный свет, музыка на минимум (кажется, Лана дель Рей, но Сееле всегда была плоха в чартах) и запах дорогих духов, впитавшийся в кожаные сиденья намертво.       Броня постукивает пальцами по колену в такт мелодии, отсветы от фонарей играют на ее забранных в хвост светлых волосах, и Сееле нестерпимо хочется сделать фотографию. Может, даже несколько. Хотя бы десяток?       Она с трудом возвращает внимание на дорогу. Вовремя: перед капотом перебегают дорогу дети, размахивают в руках снятыми шапками — маленький протест взрослым законам. Светофор медленно мигает красным. Сееле подавляет зевок, ощущая себя как под толстым одеялом.       Ей никогда не нравилась зима.       Прихожая еще более крошечная из-за сваленной тут и там обуви: зимние ботинки на мощной утолщенной подошве соседствуют с розово-белыми кроссовками, высокие замшевые сапоги, покрытые пыльными следами, лежат неаккуратной кучей у самого порога, пряча за собой белые угги и темно-синие балморалы. Сееле позволяет Броне опереться на себя, пока та, разуваясь, ищет им место.       — Почему не сказала, что рукам холодно? Я бы включила печку.       — Я не замерзла, — тут же упрямо отзывается Броня. Она ненавидит показывать любого рода слабость, и Сееле кажется иногда, что перед ней — особенно. Словно боится, что ее высмеют — ну что за бред. — У меня всегда такие руки.       Врешь, думает Сееле, сглатывая горечь.       — Вы пришли! — Март выскакивает наружу неутомимой искрой, хуманизация запроса «софт герл» в пинтерест: нежно-розовое каре, милые цвета, любимая помада от Живанши, — на нее невозможно злиться, любое сердитое слово застревает в глотке камнем, стоит этой девочке улыбнуться, и она пользуется этим с неожиданной хитростью. Сееле отклоняется немного вбок, не позволяя оставить на щеке стойкий помадный след. Март расстроенно поджимает губы на секунду, но уже в следующий момент обнимает выпрямившуюся Броню. Сееле ловит себя на желании убрать ее руки с чужой шеи.       — Сервал разве не с вами?       — Машину паркует, сейчас поднимется.       В пакетах звенят игриво бутылки, когда Март исчезает на кухне, скользя по полу пушистыми носками. Пальцы Брони все такие же ледяные, когда сжимаются вокруг запястья Сееле и тянут за собой.       Сееле ненавидит то, какой этот коридор короткий.       Время течет, пересыпается песком меж пальцами, пока они, погруженные в духоту тесной белобожской квартиры как в липкий густой мед, пытаются прожить этот вечер под алкоголь, игры и «Три Дня Дождя» на фоне. За спинами — зимняя сессия и бессонные ночи, впереди — дни бессмысленной апатии в окружении сдерживающих снежную чернь стен и перезвон входящих сообщений. Сееле играет со Стеллой, Келусом и Дань Хэном в монополию, ругаясь и выстраивая прибыльную сеть, дразнит Март, отбирает у Брони бокал, прикладывая ладонь к горящей румянцем щеке — не заболела ли? — и знает, что Броня вряд ли станет ей часто звонить: на горнолыжном курорте с матерью ей явно не до того будет. Сееле запоминает ее сейчас: как она улыбается, как убирает растрепавшиеся волосы за уши, как садится немного ее голос после четырех бокалов вина, — и надеется, что этого хватит на все зимние каникулы.       Нет. Конечно же, не хватит.       Ей хочется схватить Броню, привязать к себе, впитать в себя, наклеить на лоб — лишь бы видеть, лишь бы рядом, — но Броня сдавала в школе обществознание, Броня учится на юридическом и знает, что так нельзя, что это нарушение прав и, чтоб их, свобод, потому Сееле смотрит на нее: уходящую на кухню, чтобы помочь с закусками; уезжающую летом на море; катающуюся зимой с матерью на сноуборде за тысячи километров от Белобога, — и это все, что она может делать.       Смотреть.       Запоминать.       Надеяться. Когда-нибудь… может быть, когда-нибудь…       Вечер перетекает в ночь незаметно — ничего не меняется ни за окном, ни в квартире, лишь слова становятся более редкими, а движения медленными, на грани сонливости. Сееле выкидывает пустую пачку Мальборо, попадая в мусорку с пяти шагов, одалживает у Сервал ее пафосные две кнопки — на деле разницы почти не чувствует, — и идет на балкон, поджимая пальцы ног в тонких носках. От манговой ашки — затяжек сто за вечер, не больше — свербит в носу и сохнет в горле, но так она хотя бы уверена, что пахнет приторной сладостью, а не табачным дымом. Броня не любит табачный дым.       Но зачем-то идет на балкон следом за ней и молчит, глядя через стекло на подрагивающие огоньки окон чужих домов.       — Тапочки надень, пол холодный, — говорит наконец, и тишина раскалывается, осыпается внутри Сееле от звука ее голоса. У ног и правда тапочки — пушистые и розовые, с помпончиками, и они вдруг кажутся самыми милыми во вселенной. — На улице минус тридцать, а ты в носках пошла.       — А ты без шапки, — невпопад отвечает Сееле, отворачивается, чтобы дым в другую сторону.       Броня тихо смеется, притирается плечом к плечу. Ее волосы пахнут полынью и щекочут щеку. Сееле уводит руку с сигаретой ближе к открытой створке, где мороз лижет размякшую от тепла кожу игольчатым языком. Внутри — тоскливая нежность, такая же размякшая, бери и лепи что хочешь.       — Есть планы на остаток выходных? — спрашивает Броня. Сееле не уверена, что не ослышалась.       — Что? — переспрашивает она глупо. Повторяет еще раз, словно не поняла: — Планы? У меня?       — Ну… Да? Не хочешь, эм…. Сходить куда-нибудь? В административном районе, я слышала, открыли большой каток. Или в театре опять пьеса с Селиной. Тебе же, вроде бы, понравилась та запись на ютубе?       — Подожди, подожди… Разве ты не едешь с матерью?       — Разве я не говорила?.. Ах, нет, я не говорила. Извини. Нет, я не еду. Отказалась.       Сееле не глядя тушит бычок — может, не об пепельницу даже, ей плевать, — и пытается незаметно ущипнуть себя за бедро. Броня вскидывает брови — заметила — но молчит. Терпеливо ждет ответа. Она всегда такая… тактичная. Терпеливая. Сееле почему-то хочется плакать и смеяться одновременно, хочется схватить ее, сжать, раздавить в объятиях словно большую зефирную палочку.       — Хочу, — говорит она сипло. — Хочу.       За окнами все так же вспыхивают и гаснут, словно звезды, чужие окна; холодный ветер студит спину и плечи. Но когда Броня стоит рядом, прижавшись к плечу, почти наступая на пушистый тапок и рассказывая негромко, как мать учила ее кататься на коньках, Сееле кажется, что провести вечность на этом балконе и в этой зиме — не такая уж плохая идея.