in your healing hands

До пробуждения в Каменном мире, Ген никогда не охотился ради своего пропитания. Он убил три домашних растения, одним из которых был кактус, прежде чем сдаться и купить искусственные. Он не ввязывался в драку с тех пор, как в средней школе, в результате одной у него был синяк под глазом и стремление выяснить методы деэскалации, чтобы ему больше никогда не пришлось иметь дело с этим дерьмом. Дело было в том, что он не был создан ни для насилия, ни для сражений, ни для суровых условий их нового мира. Не был создан для той дикости, которая была присуща миру без технологий. Особенно для мира, о котором мечтал Цукаса. Это было половиной причины, по которой Ген в конечном счете встал на сторону Сенку. Вкус горячей порции рамена — не совсем такой, как раньше, но ближе, чем все, что ел Ген в Каменном мире — и обещание инноваций, гениальность, скрывающаяся за острыми, рубиновыми глазами Сенку, заставляющие поверить, что он воплотит все свои безумные, невыполнимые планы. Это был гул электричества, созданный всего за несколько месяцев. Это было невероятное возрождение антибактериальных препаратов, лекарства от пневмонии в мире, где на самом деле даже не было врачей. (Другой половиной был сам Сенку: стойкий, логичный и уверенный в себе. Мечтатель, да, но также человек действия. Ген был убежден, что нет ничего, что Сенку не смог бы выполнить, будь у него достаточно времени. Если бы он сказал, что восстановит их мир, вернет их в век технологий, медицины и науки, Ген бы поверил ему. Поверил в него.) Согласие шпионить за Империей Цукасы было его первой настоящей задачей в Королевстве Науки, но саботаж копья Хьеги был тем, что укрепило его место там, рядом с Сенку. Сам бой был размытым пятном из размахивающих катан и сталкивающихся копий, мощная смесь адреналина, страха и беспокойства тяжело оседала в горле Гена. Сам он не участвовал в битве, но его шаткое положение двойного агента поставило его на пугающую близость к ней. Достаточно близко, чтобы увидеть кровь, потекшую из пореза на щеке. Достаточно близко, чтобы услышать хруст ломающегося носа при сильном ударе. Достаточно близко, чтобы острие с грубым краем от, наконец-то, расколовшегося копья Хьеги скользнуло по боку Гена, прежде чем упасть на землю. Не то чтобы кто-то заметил. Не то чтобы Ген позволил кому-то это заметить; ему все еще предстояло отыгрывать свою роль. Даже после битвы, было слишком много других раненых — к счастью, без серьезных травм — чтобы тратить время на проверку Гена, который, по сути, в бою не участвовал. Кроме того, нужно было починить оружие, отстроить хижины, починить мост. Не говоря уже о повседневных потребностях, таких как обеспечение того, чтобы еды хватало на всех, и, конечно же, о любой новой захватывающей вещи, которую Сенку хотел построить в следующий раз. Ген тихонько перевязал себя. На самом деле это был всего лишь неглубокий порез, поверхностный, и как только его перевязали, казалось, что он больше не кровоточил слишком сильно. Если бы стало хуже, он бы обязательно кому-нибудь рассказал, и, зная Сенку, он, вероятно, захотел бы сам осмотреть рану Гена, но… Сенку собирался возродить их мир, и Ген отказался быть тем, кто будет его тормозить. В конце концов, прогресс ни для кого не останавливается. Даже для покалеченного. Если рана болела, когда он наклонялся, если ему приходилось быть острожным с весом, который он поднимал, если он обнаруживал, что устает быстрее — все это не имело значения. Он будет продолжать в том же духе. Он не позволит себе стать обузой.

***

В старом мире Тайджу и Юзуриха любили поддразнивать Сенку за то, что он «подкован в науке»: то есть, не способен и не заинтересован обращать внимание на что-либо, выходящее за рамки его экспериментов, за пределы химических уравнений, астрофизики и любой другой отрасли науки, привлекшей его внимание на той неделе. Он закатывал глаза, фыркал и велел им убираться из его лаборатории, но никогда этого не отрицал. В конце концов, в их словах был смысл. Его часто приходилось силой отрывать от экспериментов, чтобы он мог поспать и поесть. Если он работал в лаборатории, он пропускал сообщения и звонки, пока кто-нибудь не приходил за ним. Неделями подряд он был чрезмерно сосредоточен на разных темах, как, например, в начальной школе, когда он изучал анатомию лягушки и не мог слушать или говорить ни о чем другом, пока в итоге не перешел к аэродинамике различных транспортных средств. Он был предан своим увлечениям, и иногда создавалось впечатление, что он исключительно сосредоточен на науке и полностью забывает обо всех других областях. Но они были не совсем правы. Потому что именно Сенку заметил расцветающую влюбленность Тайджу с расстояния в десять миллиардов километров, задолго до того, как его лучший друг догадался о своих чувствах. Именно Сенку знал, что Юзуриха ответила ему взаимностью за недели, за месяцы до того, как Тайджу подумал признаться. Именно Сенку усадил Бьякую всего за четыре месяца до запуска в космос, чтобы ненавязчиво, но внятно объяснить, что он поступает правильно, что Сенку не обижается на него и не чувствует себя брошенным, что ему следует перестать тревожить свой стариковский мозг. Именно Сенку точно определил, что с Цукасой было что-то не так, еще до того, как он раскрыл свои цели. Возможно, у него и не было эмоционального интеллекта Юзурихи, и у него определенно не было способности Гена обводить людей вокруг пальца так, что они даже не подозревали, что пляшут под его дудку, но он был более наблюдательным и осведомленном об окружающих его людях, чем другие думали о нем. Вот почему он сразу заметил, когда менталист начал слабеть. О, это было неочевидно. Ген никогда ни в чем не был очевиден, только если это не был очередной трюк, и даже это иногда было просто отвлекающим маневром. Слои за слоями, ловушки за ловушками. Его было трудно понять, но рядом с Сенку казалось, что…что он скрывал меньше. Было ли это потому, что Ген доверял ему больше всех здесь, либо же, подобно Тайджу и Юзурихе, Ген ошибочно предположил, что Сенку не обратит внимания, он не был уверен. Факты, однако, были просты. Первое: если не считать несколько самодовольных фраз об успешных предательствах и одного дешевого намека на «работу под прикрытием», Ген был нехарактерно тих после битвы. Сенку списал это на оставшиеся нервы, ослабление напряжения из-за того, что его наконец освободили от шпионских обязанностей, или, возможно, на усталость, и оставил все как есть. Ген был не единственным, кого насилие выбило из колеи, если это было так, и Сенку не хотел совать нос в чужие дела, если Ген предпочел бы держаться особняком. Второе: в плохие дни Ген был немного сварливым и многострадальным, разваливаясь на рабочих столах, как особенно надоедливый кот, и жалуясь на тяжелую работу и ручной труд. В хорошие дни он чуть ли не бегал по деревне, подмигивая на каждую просьбу Сенку и развлекая детей простыми трюками. Однако прямо сейчас Ген не делал ни того, ни другого. Он двигался скованно — или, скорее, то, что считалось нормальным для других людей, но выглядело на нем неестественно — и держался осторожно. Он садился, когда мог, хотя никогда не наклонялся низко к земле и не делал ни одного из тех театральных поклонов, которые ему так нравились. И каждый раз, когда Сенку замечал его, менталист казался на пару оттенков бледнее, под глазами у него образовывались темные круги, на лбу блестели капельки пота. Самым показательным из всего было слабое шипение, вырвавшееся у него сквозь зубы, когда несколько деревенских ребятишек толкнули его, проходя мимо, и гримаса, искривившая его рот, прежде чем выражение лица разгладилось. Сенку мог наблюдать за этим, прищурив глаза: подобная оплошность была так непохожа на Гена, так противоречила образу, который он построил. Кусочки достаточно легко встали на свои места, хотя Сенку не понравилась картина, которую они составили. Предположение? Ген был либо болен, либо каким-то образом ранен и по какой-то идиотской причине пытался скрыть это. Теперь все, что Сенку нужно было сделать — доказать это.

***

К концу дня Ген пожалел о некоторых своих решениях. Ему было больно, и не в обычном смысле «мои мышцы болят, потому что я использую их так, как мне никогда раньше не приходилось». Он изо всех сил старался не отставать от обычного темпа — болтал с некоторыми жителями деревни, чтобы сгладить острые углы, баловал детей таинственным дождем из лепестков, помогал Сенку, когда тот просил, — но поддерживать иллюзию, что все в порядке, оказалось сложнее, чем он думал. То, что началось как слабое покалывание этим утром, когда он заново перевязывал бинты, к полудню переросло в тупую боль, и теперь, когда дневной свет угасал, весь его бок пульсировал. Его усилия не напрягать рану и не выворачивать в каких-либо странных направлениях казались по большей части бесполезными, и какая-та часть его боялась того, что он обнаружит, когда снова пойдет менять повязки. Однако это могло подождать, по крайней мере, еще немного. Все, чего он хотел, — это пойти прилечь и попытаться немного отоспаться от боли. — Еще кое-что, Менталист, — позвал Сенку, и Ген заставил выдавить из себя улыбку вместо стона, который он хотел издать. В любой другой день он был бы в восторге. Находиться рядом с Сенку всегда было потрясающим опытом, но быть с ним наедине — это нечто большее. Его безраздельное внимание — даже на секунду — было почти пьянящим. Но это было последнее, что ему нужно было сегодня, когда острый глаз Сенку, присмотревшись поближе, в ту же секунду заметил бы слабые места Гена. И все же было бы еще более подозрительно отказаться. — Конечно, Сенку-чан, — его обычный радостный возглас не звучал убедительно, но если ему повезет, Сенку будет слишком поглощен каким бы то не было проектом, который он планировал осуществить. Это вошло в привычку следовать за Сенку в лабораторию. Хотя он не был склонен к науке, как Хром, и не был таким мастером, как Касеки, у Гена было преимущество в том, что он был знаком с технологией, которую Сенку надеялся воссоздать. И даже если он не мог добавить много полезного с технической стороны, он начал подозревать, что Сенку нравится разговаривать с кем-то, у кого уже были представления о том, что такое антибиотики, мобильные телефоны и самолеты. Повезло, что Гену нравилось слушать, как Сенку говорит. — Садись, — Сенку кивнул в сторону скамейки, занятый тем, что рылся в чем-то на полке сбоку. Ген сидел и наблюдал, отчасти потому, что ему всегда было трудно отвести взгляд от Сенку, когда они находились в одной комнате, и отчасти потому, что ученый вел себя подозрительно. Хотя Сенку и не был таким болтливым, как некоторые люди, он мог часами рассказывать и объяснять что-то, когда был вдохновлен, взволнован или строил козни. Сегодня Ген ожидал хаотичного Сенку. Обнаружить его тихим вместо этого было…ну, не совсем тревожно, но и не совсем комфортно. После долгого молчания, пока Сенку продолжал делать…что-то на полке, Ген громко вздохнул. — Хоть я и никогда не был против твоей компании, Сенку, становится немного поздно. Если ты хочешь, чтобы завтра я был в рабочем состоянии, мне нужно хотя бы немного отдохнуть… — Знаешь, Ген, я думал, ты умнее этого, — Сенку, наконец, повернулся к нему лицом, скривив свой рот в своей печально известной ухмылке. Однако его глаза были серьезны. Ген на секунду запнулся. — Что? Я не знаю… — Так что это? Ты заболел? Или ранен? Прямо. Просто. Без всяких глупостей. Все, что в целом нравилось Гену в Сенку, хотя временами это могло раздражать. Как сейчас. — Ты не из тех, кто ходит вокруг да около, ха. Голова Сенку склонилась набок в тихом признании. — Ты не так хитер, как думаешь. Он фыркнул. Это было неправдой: Ген был именно таким искусным, каким сам себя считал. Его ошибка заключалась в том, что он не осознавал, насколько пристально Сенку наблюдал за ним. — Ничего особенного. Небольшой порез. Глаза Сенку, не впечатленного попыткой Гена отмахнуться от его беспокойства, сузились еще больше. — Покажи мне. — Если ты хотел раздеть меня, Сенку-чан… -Ген. Возможно, если бы Ген не чувствовал себя крайне истощенным, готовым к тому, чтобы день уже просто закончился, он бы и дальше отпирался. Но как бы то ни было, чем скорее Сенку получит то, что хотел, тем скорее Ген сможет лечь спать. Он осторожно снял с себя верхнюю одежду, кусочек за кусочком, пока его торс не остался обнаженным, если не считать бинтов. Он не смотрел на них весь день, слишком занятый работой, чтобы остановиться и проверить, но сейчас пожалел об этом. Повязки на его ране были окрашены в красный, не настолько сильно, чтобы кровь просочилась сквозь одежду, но больше, чем Ген предполагал. — Небольшой порез, да? — спросил Сенку, приподняв бровь. Он ловко размотал бинты, проворными пальцами стараясь не потревожить рану. В считанные мгновения рана открылась и Сенку зашипел. — Ну, по крайней мере, она неглубокая. — Видишь? — Ген беззаботно рассмеялся. — Все в порядке, Сенку-чан. Ты слишком много беспокоишься… — Она все еще воспалена. И она достаточно длинная, чтобы понадобились швы, — холодный, клинический голос Сенку легко пробился сквозь протесты Гена. — Тебе не следовало скрывать это. Гену нечего было сказать на это. Это было глупо, и он это знал. Возможно, в старом мире ему могло сойти с рук сокрытие травмы, будучи уверенным в том, что даже если бы она действительно заразилась, всегда были больницы и лекарства для решения любых проблем, которые могли возникнуть. Но в Каменном мире такой роскоши не было. С его стороны было глупо скрывать это, когда одно неверное движение могло очень легко привести к его смерти. Он был еще большим дураком, думая, что сможет скрыть что-то от Сенку. Просто… у каждого в Царстве науки было свое применение, своя задача. Хром был прилежным учеником Сенку, Кохаку — яростным защитником. Суйка доказала свою ценность как следопыт и увлеченный собиратель разведданных, несмотря на то, что была ребенком, а Касеки не имел себе равных в своем ремесле, и теперь, когда Сенку стал деревенским старостой, остальная часть деревни тоже прониклась к нему симпатией, с радостью соглашаясь работать на него, когда стало очевидно, насколько Сенку мог бы улучшить их жизнь. В старом мире полезность могла принимать самые разные формы, и Ген специализировался на развлечениях. Несмотря на то, что его навыки до сих пор находили хорошее применение в Каменном мире, была капля сомнения в том, что его трюки и игры разума были хороши только для этого. И Сенку, который прежде всего был глубоко практичным человеком, скорее ценил несколько ограниченные физические способности Гена к ручному труду, чем его навыки менталиста, особенно теперь, когда он больше не шпионил за Цукасой. Стремление показать свою ценность Сенку было чем-то чуждым, побуждением, совершенно непривычным для Гена. В старом мире все, что он делал для продвижения своей карьеры — шоу, книги, которые он написал, слава и богатство — все это было ради его собственного эгоистичного желания, его собственных амбиций. Когда Цукаса оживил его, Ген сыграл ту роль, в которой Цукаса хотел его видеть, не из какой-либо преданности или чувства долга, а потому, что это было необходимо для выживания. Не кусай руку, которая тебя кормит, и все такое. Но с Сенку… С Сенку Ген хотел быть значимым. Он хотел произвести впечатление. Не потому, что это обеспечило бы ему место правой руки Сенку или потому, что это придало бы ему некоторый уровень престижа в их новом мировом порядке — или, по крайней мере, не только из-за этого. Нет, это было потому, что имело значение то, что Сенку думал о нем. Это имело такое значение, какого никогда не имело ничье другое мнение. Быть почитаемым фанатами — ничего не значило. Обмануть мир, заставив его думать, что он непревзойденный экстрасенс, всегда было приятно, но дешево и легко выполнимо. Быть желанным и востребованным — даже если ему удастся создать тот гарем, о котором он шутил Сенку, — было сущим пустяком по сравнению с этим. Быть высоко оцененным Сенку было редкой и драгоценной честью. Ген никогда в жизни никому так не завидовал, как тем, кто заслужил там место. — …и даже нанесение имбирной пасты принесло бы тебе больше пользы. Не просто так растительные лекарственные средства все еще использовались в наши дни. Конечно, в большинстве случаев они не так эффективны, как научно разработанные противовоспалительные средства или антибиотики, но это не значит, что от них нет никакой пользы, — читал лекцию Сенку, поливая рану Гена прохладной водой. Вскоре за этим последовала мыльная пена, обжигающая настолько сильно, что Ген поморщился, а затем еще немного воды. — По крайней мере, ты обмотал ее, но в самом деле, Менталист, о чем ты думал? — О том, что у тебя и так было достаточно забот, — сказал Ген после паузы, молчание указывало на то, что Сенку действительно хотел получить реальный ответ. — В этом нет ни миллиметра смысла, — проворчал Сенку, в основном самому себе. Затем его прохладная рука надавила Гену на грудину. — Ложись на спину. Так будет легче накладывать швы. Он подчинился, поморщившись, когда это движение дернуло его рану. — В Каменном мире нет обезболивающего, ха. Пожалуйста, будь нежен со мной, Сенку-чан, — в конце он слегка подергал ресницами, хотя бы для того, чтобы увидеть, как уголки рта Сенку приподнялись. — Стиль «краснеющей девицы» тебе не идет. — Но, Сенку, — Ген застенчиво прикусил нижнюю губу, преувеличенно для театрального эффекта, — в конце концов, это мой первый раз. Это вызвало у ученого соответствующее фырканье. — Если это было уровнем твоей шпионской деятельности, то это чудо, что тебя не раскрыли раньше. — Или, может быть, ты способен видеть меня насквозь. Если подумать, Ген не был уверен, что ему удавалось одурачить Сенку за все то время, что он его знал. Он не был уверен, что когда-либо по-настоящему пытался. Он не был уверен, что хотел этого. «Боже милостивый, он собирается сделать из меня честного человека», — подумал Ген. Буквально. Сенку только промычал, не удостоив это ответом. — Сделай глубокий вдох и постарайся не напрягаться. Я постараюсь действовать быстро. К чести Сенку, он справился с этим быстро, завершив наложение швов без малейшего колебания, не останавливаясь даже тогда, когда Ген издал смущающий, дрожащий тихий стон от ощущения, что его собственную кожу стягивают. Это было неприятное ощущение, не говоря уже об уколе иглой, но через несколько коротких минут все прошло. — Готово, — сказал Сенку, скривив рот в своей обычной самодовольной манере. Вероятно, то, что Ген находил это самодовольное отношение привлекательным что-то говорило о нем. Ну, в основном это был тот факт, что Сенку был хорош в том, что он делал, и знал это. Не повредило ни то, что у него были красивые глаза, ни то, что его необычный цвет кожи делал его… поразительным. Определенно, не повредило то, что он обладал властью. — У меня есть компресс от Хрома, который должен уменьшить воспаление, и чистые бинты будут кстати — нам придется менять их по крайней мере раз в день. Не напрягайся, а это значит, никакой ерунды про выдержку, которую ты выкинул сегодня. И если тебе повезет, на нем даже шрама не останется. — Жаль, — сказал Ген с лукавой усмешкой. — Я слышал, дамы любят шрамы. И некоторые джентльмены тоже. Бровь Сенку приподнялась, не впечатлившись. — Сегодня ты был слишком… таким. Он махнул рукой, как будто это было объяснением. К сожалению, Ген точно знал, что он имел в виду. — Кокетливым? — Да. Ах, черт. Флирт был инструментом, которым Ген овладел очень рано. Это могло бы отвлечь от неприятных разговоров или очаровать тщеславных и безвольных людей. Это могло бы скрыть его интеллект за вуалью жеманства, пустой болтовни, придать ему вид простодушного, движимого похотью мужчины. Это позволяло ему утаскивать кого-либо в кровать, когда он этого хотел, но, что более важно, это обеспечивало некоторый уровень защиты в старом мире: если он флиртовал со всеми, то никто не мог надеяться на его привязанность, и это было хорошо для отпугивания более… навязчивых поклонников. Однако он старался не слишком заигрывать с Сенку, потому что, в отличие от всех остальных, в этом всегда было зерно истины, скрытая нить честного, уязвимого желания. А Сенку был слишком хорош в чтении Гена. Ему нельзя было позволить увидеть это, не тогда, когда он был практически женат на своей любимой науке. Не тогда, когда Сенку проявлял лишь презрение — или, в лучшем случае, безразличие — к романтике и влечению. Черт возьми, на самом деле он был женат всего пять секунд на деревенской жрице, прежде чем сбежать. Если бы Ген был оптимистом, он бы посчитал это в пользу того, что Сенку больше склонен к мужчинам, но, по правде говоря, ученый был одинаково неоднозначен по отношению ко всем людям, насколько мог судить Ген. Это означало, что интересы Сенку были гораздо более двусмысленными и сложными, чем можно было определить с первого взгляда. Если он вообще был заинтересован в каком-либо романтическом или сексуальном общении. Отвлечь. Отвлечь. Отвлечь, пронеслось в голове Гена. Он рассмеялся и был рад, что это не прозвучало совсем фальшиво. — Должно быть, это из-за боли. Я брежу. — Угу. — Ну, мне пора идти, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал не слишком торопливо, и зная, что у него это не получалось. — Отдых полезен для выздоровления и все такое. Огромное спасибо, Сенку-чан… — Менталист. — …но ты должен простить меня, если я скажу, что надеюсь, мы не будем делать это снова в ближайшее время… — Серьезно, послушай… — …не то чтобы ты не был очаровательным… — Ген, — Рот Гена захлопнулся, и Сенку резко фыркнул, что было ближе всего к настоящему разочарованию, которое Ген когда-либо видел. — Постой на месте еще хотя бы пять минут, пока я не закончу тебя перевязывать. — Ах. Конечно. Это было… неловко. «Способ выдать себя», — сказал его ехидный внутренний голос, — «ты не мог быть еще более очевидным?» Теперь для этого было слишком поздно. Если Гену повезет, возможно, Сенку действительно купится на его оправдание по поводу боли, из-за которой он немного не в себе. Плохо, что он был слишком откровенен в своем флирте, еще хуже, что он безуспешно пытался выкрутиться и оправдаться за то, что свернулся калачиком от стыда на остаток ночи — за исключением того, что он не мог, потому что сворачиваться калачиком было против предписаний врача — но нет, хуже всего было то, что ему приходилось сидеть там, пока холодные, уверенные руки Сенку закрепляли бинты вокруг его туловища, перекидывая их петлей через плечо для дополнительной поддержки. Худшим из всего было то, что пальцы Сенку продолжали скользить по обнаженной коже Гена, случайно касаясь его грудной клетки, позвоночника и ключиц. Худшим было то, что от каждого прикосновения он терял равновесие и перегревался, кожа покрывалась мурашками, и не от прохлады воздуха. Худшим было то, что Ген хотел, чтобы руки Сенку задержались на нем, хотел, чтобы его прикосновения были повсюду. Худшим было то, что Сенку вообще ничего такого не имел в виду. — Вот так. Готово, — сказал Сенку тихим голосом. Воздух вокруг них казался необычайно хрупким, напряженным от чего-то не поддающегося определению. Это не было плохим предчувствием, просто… осторожным. Важным. Драгоценным. — Спасибо, — так же тихо пробормотал Ген в ответ. Он не волновался о том, чтобы надеть всю свою одежду обратно, как раз то, что могло сойти ему с рук, не будучи обвиненным в непристойном обнажении. Он отправится спать, как только покинет лабораторию, и не было особого смысла одеваться только для того, чтобы снова раздеться через пять минут. На протяжении всего процесса Сенку молчал, просто наблюдая. Или, скорее, наблюдал, в то время как он притворялся, что не наблюдает. Это было не совсем напряженное молчание, но оно было тяжелым. Необычность заключалась в том, что Сенку имел склонность говорить то, что он хотел сказать, и редко что-то утаивал. Что бы это ни было — и, хотя мысль о том, что в мире есть что—то, что может заставить Сенку колебаться, пробудила интерес Гена, — Ген был доволен тем, что это произошло сегодня вечером. Он устал, измученный болью и собственными промахами. Если Сенку не хотел выплевывать то, о чем он так усердно думал, Ген не стал бы настаивать. В этот раз. Но как только он собрался покинуть лабораторию и направиться к своему роскошному спальному месту в хижине Хрома, Сенку легонько тронул его за локоть. — Я полагаю, некоторым мужчинам действительно нравятся шрамы, — сказал Сенку почти нелепо, и Гену потребовалось мгновение растерянно моргать, чтобы связать это с их предыдущим разговором. — Но я предпочитаю тебя целым и невредимым, Менталист. Это было так, словно из его легких высосали весь воздух. Нет, это было все равно, что проснуться в каменном мире и обнаружить надпись Сенку на дереве, отмечающую дату. Чудотворно. Потрясающе. Ген знал, что этот момент он будет переживать снова и снова в своей памяти вечно. Он мог бы отпустить здесь колкость, отмахнуться шуткой о том, что Сенку хочет, чтобы его рабочая лошадка была в отличной форме, чтобы он мог продолжать эксплуатировать Гена в качестве рабочей силы. Вероятно, так было бы удобнее для них обоих — Сенку, прятавший свои чувства за логикой и фактами, Ген, скрывающий все реальное за слоями фасадов, — но в воздухе все еще витала какая-то тяжесть, и Ген не хотел ее нарушать. Пределы их эмоциональной уязвимости уже были достигнуты между слишком откровенным флиртом Гена и скрытой заботой Сенку. В некотором смысле, завуалированные признания от них обоих, хотя Ген был уверен, что при свете дня он будет мучиться из-за того, как много он выдал, из-за того, действительно ли слова Сенку значили то, что он думал. Но еще не рассвело, и прямо сейчас рука Сенку все еще сжимала его руку, и было легко поверить, что будущее может содержать больше таких моментов. Слова, которые еще час назад были бы трудны, больше не казались такими невозможными. — Тогда мне просто придется остаться под твоим присмотром, — наконец ответил Ген, и это показалось правильным. — Спокойной ночи, Сенку-чан. Рука Сенку слегка сжалась — еще один микроскопический жест, который будет проанализирован позже, — прежде чем опустить и вернуться к своей работе. — Спокойной ночи, Ген.