Ух, Перепелица!

Мальчишки наперебой пытались объяснить, что происходило в зале. — Да скажите вы по-человечески, — не выдержал я. — В армию тебя решили не посылать, вот! — Меня в армию? Да прав таких не имеют! — воскликнул я и направился к собранию. Останавливаюсь в дверях, слушаю, что говорят. Дед писклявым голосом кричал, чтоб не пускали меня в армию. — Да почему ж это не пускать? — защищал меня батька. — А ты хочешь, чтобы он всю нашу Яблонивку там осрамил? — Меня в такие убытки ввёл! — причитала старуха. — Убытки! — вторили ей другие. — Будем писать прошение воинскому начальству, таким, как он, не место в армии, — продолжал дед Мусий. — Товарищи, товарищи, да чего ж не пускать? Нехай едет, в армии из него человека сделают. — Тоже мне, заступник нашёлся… Недостоин! Часть солдатскую запятнает! — Запятнает! Возмущённо сложив руки, я упёрся взглядом в председателя собрания и повторяю: — Не имеете права! В Конституции записано. — Чего ты там говоришь? — спросил председатель. — Иди сюда, чтоб люди тебя слышали. — Мне и здесь неплохо. Но тут мой батька стукнул кулаком по столу и воскликнул: — Иди, стервец! Народ тебя требует!.. Что поделаешь? С батькой не поспоришь… Плетусь по проходу между скамейками, неохотно взбираюсь на сцену по ступенькам. За мной — плакат с солдатом, приносящим присягу, передо мной — чуть ли не три десятка односельчан из колхоза. Взглянув на серьёзного отца, я стянул картуз и стоял, сминая его в руках. — Ну, и что ты говорил? — спрашивает голова. Подняли меня на смех! Вот я и отвечаю сердито: — Товарищ голова, вы ж не имеете права нарушать конституцию! — А мы и не нарушаем, — говорит голова. — Помнишь, как в конституции сказано? — Ну, помню… Служба в армии — почётная обязанность каждого советского гражданина. — Вот видишь, почётная! — серьёзно говорит мне голова. — А люди считают, что ты такого почёта недостоин. Армия наша народная, и народ имеет право решать: посылать тебя на военную службу или не посылать. — Не посылать! — орут какие-то дурни из зала и хохочут. Им смех, а мне уже не до смеха. Вдруг правда — решат и не пустят меня в армию? Завтра голова колхоза позвонит по телефону в военкомат, и точка… Даже мурашки забегали по спине. С тревогой смотрю на голову, вроде хочу что то сказать ему, да и надо-то сказать, но не могу. Не слушается язык, и в горле пересохло. — Ну, тов… товарищ голова. — еле выдавил я из себя. А он отворачивается и улыбается. — Батьку! — обращаюсь я к отцу. Но он упрямо смотрит в другую сторону… Стыдно ему за сына такого… — Люди добрые! — с надеждой смотрю в зал. — За что?.. За что такое наказание? Тишина. На галерке притихли мои ребята. — Ну, были промашки, — хочу оправдаться. — Глупости были… Так я ж исправлюсь! С места этого не сойти мне — исправлюсь! Клянусь вам, что в армии… — Дурака будешь валять! — выкрикивают в толпе. — Товарищ голова! — обращаюсь к президиуму. — Поверьте!.. Что хотите со мной делайте, только не… — Ты это людям, людям говори! — голова указывает на притихший зал. Ну что здесь скажешь, когда слёзы в голосе стоят? — Люди добрые, ну, что хотите делайте… — Выпороть его! — выкрикнул кто-то на заднем ряду. Меня сковал пробежавший по телу мороз. Нет, не то, что бы меня не секли никогда. От батьки я получал, и не раз. Да то не мудрено: сколько шалостей было на моем счету. Но сейчас, когда мне уже без малого двадцать лет, получить по мягким местам, как мальчишке, было жутко стыдно. А идею-то, главное, подхватили. И Маруся с меня глаз не сводит… Поворачиваюсь к отцу. — Бать… Может, хоть он подскажет, как из такой поганой ситуации выбраться. А в зале шумнее становится. И я нерешительно смотрю на комиссию… Ох, Максим Перепелица, ну и устроил ты сегодня концерт в зале, долго ещё вспоминать будут! Плевать, лишь бы отпустили. — Ну высеку я его, — начал батька, — да и что? Можно подумать до этого не сёк… — А, так сказать, показательное взыскание? Публичное. — Правильно, пакостил и врал он всем, пусть и отвечает перед всеми! — Да что ж вы, люди! Совсем парня не жалеете?.. — А как заслужил, не умрёт! Легко говорить — не умрёт, да я от стыда сейчас сгорю! Мало того, что меня ждёт наказание, так это ещё так открыто обсуждают! Глаза уже были на важном месте, когда я решился и снял войлочный пиджак. Стало тихо. На сцене уже как ниоткуда появилась скамейка. Я даже усмехнулся, давно ж мне не попадало… Да тут ещё при людях. Срам какой! Стою — весь красный, как рак. Встает отец, подходит. Я трясущимися руками расстегиваю и протягиваю ему свой ремень, а сам и в глаза боюсь смотреть. — На лавку. Медленно ложусь, ни накого не глядя… Ох, ну я и влип! Стягиваю портки. Опять слышны смешки в зале. Прячу лицо в сложенные руки. Слышу, как батя складывает ремень, и всё внутри меня замирает, съеживается. Первый хлесткий взмах. Молчу, терпеть буду. Ещё удар, ещё, уже сильней. — Ай! Бать… — Проказы ставил! Вот и получай. Как-то горько стало мне, решил совсем молча терпеть — не гоже казаку боли бояться, а я то парубок хоть куда! Ах, как батька парил! Я уж думал там все горит. Пекло знатно. Глаза уже были, как говорится, на влажном месте. Решил я украткой посмотреть на людей в зале — все взоры на меня устремлены, окромя Маруси… Ох, прости, Марусик. — Ну, хватит, бать! — тихо сказал я, когда число ударов по моим подсчётом было ближе к сорока. — Нет, не хватит. Хватит дурака валять. Перед людьми меня позорить. Мало я тебя порол, мало! Вот. От батькиных слов стало ещё горше. Наконец, порка прекратилась. В зале снова повисла тишина… Медленно поднявшись и тут же заправившись, я вытер все-таки выступившие слёзы, мысленно ругая себя за слабость. — Простите меня, пожалуйста! Я исправлюсь, клянусь! Поверьте! — говорил я, глядя на толпу. Женщины и девушки, видимо, уже простили меня, у некоторых на глазах даже были слёзы. Но надо было заручиться словом председателя собрания, чтоб у него даже мысли не было послать это дурацкое прошение воинскому начальнику! — Дурного обо мне вы никогда не услышите, — уже шепотом произношу я и умолкаю. С трудом поднимаю глаза и с надеждой смотрю на голову колхоза. — Ну что, товарищи? — спрашивает он у собрания. — Поверим? И вдруг собрание в один голос отвечает: — Поверим!