Калейдоскоп их жизни

1. Храп Их ночи никогда не были спокойными. Сначала это была страсть, потом «бессонница» после родов, и когда, казалось бы, все должно вернуться к истокам, Какаши начал храпеть. Это было ужасно. Ее муж всегда был тихоней: что во время миссий громче него был шелест травы, что дома в постели он едва посапывал и мило пускал слюни в подушку. Сейчас же он храпел так громко, что Сакура просыпалась от малейшего шума (рефлекс, выработанный после рождения детей) и пихала его в бок, вызывая у него тихое мычание. У нее было ровно десять минут, чтобы уснуть, прежде чем Какаши снова заводился и издавал нечеловеческое рычание. В конце концов ему было почти пятьдесят (— Какаши, тебе только сорок семь!), и Сакура понимала это, но она была врачом с огромным стажем и знала своего мужа вдоль и поперек — он всегда пытался скрыть, что у него был насморк, и вот к чему это привело! — Какаши, ты храпишь! — Сакура, скрестив руки на груди, наградила мужа недовольным взглядом во время обеда. — Что? Не может такого быть, Сакура-ча-а-ан, — суффикс «чан» он использовал лишь когда веселился, а сейчас Какаши наигранно в возмущении приподнял брови и хлопал ресницами так, словно он был героиней его любимого романа, — может, это ты храпишь и пытаешься замести следы? Не переживай, я никому не расскажу твой секрет! — Что-о-о?! Я запишу все на диктофон! — И как ты докажешь, что это не ты храпишь? — Видео! — М-м, так ты предлагаешь нам повесить камеру возле кровати? — Какаши многозначительно поиграл бровями и все еще сдерживался, чтобы не засмеяться. — Дурак! — Сакура сдалась первой и расхохоталась, а затем чмокнула мужа в щеку. — Но лечение я все же назначу… 2. Собаки Сакура никогда не была кошатницей. Впрочем, и собачницей она назвать себя не могла, хотя собаки окружали ее повсеместно — будь-то миссия с седьмой командой или же обычная дорога на работу. Собаки ее любили: подходили, старательно обнюхивали и радостно виляли хвостом, так, словно она была их давняя знакомая, которой она впоследствии и становилась. И когда ее отношения с Какаши вышли на новый уровень, Сакура поняла: любовь собак к ней была взаимной. Ей нравилось, как они устраиваются под боком, когда они с Какаши, лежа на диване, смотрели фильм или же устраивали читательские вечера (их литературная любовь с Какаши всегда была отдельной темой); ей нравилось, как радостно они встречали ее дома, но с еще большей любовью она смотрела, с каким счастьем с ними возится Какаши. 3. Имя — Рэйден? — Джун? Выбор имени было единственным, в чем они не могли сойтись во мнении. Это было сложно. Задачу ничуть не облегчало то, что они все еще не знали пол ребенка, хотя Сакура была твердо уверена, что у них будет сын, словно ее внутреннее чутье решило проснуться и стоять на своем. Какаши в этом вопросе был… ну, Сакура считала, что он был упрямцем — он все время твердил «а что если будет девочка?» Тем не менее лист на их холодильнике пополнялся как женскими, так и мужскими именами, которые то зачеркивались, то возле себя имели плюсик — подтверждение, что вариант был неплохим. И если в этом вопросе участвовали они двое, то когда пришел в гости Гай все резко перевернулось вверх дном — Гай, заметив внушительного размера лист со списком имен, посчитал своей обязанностью помочь своему не только вечному сопернику, но и другу с выбором: — Друг мой, ты же знал, что имя «Гай» подходит как девочке, так и мальчику? Глаза Сакуры тут же в ужасе распахнулись, и вечером, когда время пришло ложиться спать, она твердо произнесла: — Мы никогда не назовем ребенка «Гай», Какаши. Он тихо засмеялся, но согласно кивнул. Имя «Гай» было единственным, в чем они сошлись во мнении — твердое и уверенное «нет». 4. Рост Сакура была шиноби. Причем шиноби высокого уровня, способного справиться с ситуацией, которая, казалось бы, не имеет решения, но кухонные шкафы, висящие слишком высоко, добивали ее. Это было унизительно. Сакура, смотря вверх и недовольно фыркая, всегда выбирала между вариантами «взять стул» и «забраться на кухонную столешницу», но пока она старательно обдумывала, Какаши, подходя сзади, одним движением ловко доставал наглую пачку хлопьев, затерявшуюся в самой глубине шкафа, и целовал Сакуру в щеку. Он всегда помогал ей, и потому во время ремонта кланового поместья, Какаши затребовал повесить чертовы шкафы значительно ниже. 5. Шрамы У него не тело, а шрифт Брайля. Нежное прикосновение пальцев, и Сакура ощущала, как он вздрагивает. У Какаши много шрамов, как видимых и больших, так и нет. Сакура знает их все: не только как его лечащий врач, но и как женщина, которая с особой трепетностью целует исполосованную спину, каждый рваный рубец вдоль его ребер; она целует каждый шрам, пытаясь залечить и забрать его боль. И Какаши стонет. Не от боли. Ее ласки приносят лишь удовольствие. 6. Возраст Какаши всегда любил валять дурака. Он строил невинные глазки и охал, как героиня его любимых романов, а затем начинал свою любимую песню, благодаря которой искренне веселился: — Помилуйте старика. Мне же все-таки пятьдесят! Сакура закатывала глаза, уже привыкшая к выходкам мужа (возможно, во всем была виновата новая должность в качестве старейшины — Какаши отрывался на ней от души, высмеивая своих предшественников, которые любили охать и ахать в то время, когда он еще был Шестым, а это было всего лишь месяц назад!). — Какаши, тебе нет пятидесяти! Тебе только сорок семь! 7. Волосы Ходили слухи, что Саске нравятся девушки с длинными волосами, что, разумеется, было не правдой — Саске было безразлично не только на волосы, но и на все, что не являлось целью. Зато длинные волосы нравились Какаши. Ему нравилось запускать пальцы в розовые пряди во время поцелуя, а после, лежа в постели, перебирать их медленно-медленно. Это расслабляло, убаюкивало, избавляя от кошмаров. Ему определенно нравились ее длинные волосы, хотя Сакуру он любил любой. 8. Предложение Сакура знала, что это было глупо; знала, будь ее мама сейчас рядом, она бы непременно сказала: — Мужчина, который не делает предложение спустя год отношений, не серьезно настроен. Сакура всегда лишь закатывала глаза на это, не считая это чем-то важным, но если человеку всю жизнь говорить, что он дурак, то он в это поверит. Они с Какаши были вместе уже полтора года, и мысли, которые она гнала прочь, стали закрадываться в голову все чаще. Это злило. Сакура злилась на себя, на Какаши, на глупое предложение, которое еще так и не последовало. В конце концов ее внутреннее «Я» кричало, что она может просто сказать, что хочет замуж, и Сакура была с ним согласна, но язык удивительным образом отнимался, вызывая раздражение. Их быт уже был налажен. Они жили вместе около года, и это вызывало воспоминания, как мама говорила ей: — Нужно выйти замуж до того, как вы съедетесь. Мужчина с налаженным бытом не захочет что-либо менять. И зачем? Женщина под рукой, зачем напрягаться? Ее раздражение росло с каждым днем. Казалось, что все решили посмеяться над ней. Особенно Какаши. Потому что Сакура все время ждала предложение руки и сердца, и когда наступал, по ее мнению, самый подходящий момент, Какаши не делал этого! Воспоминания об этом все еще заставляли плотно поджимать губы: они шли домой по аллее парка, Какаши остановился, начал опускаться на одно колено — Сакура тут же замерла, казалось, она даже перестала дышать — и просто поправил штанину! Недовольное фырканье раздалось само, отчего Какаши непонимающе хлопнул ресницами. Именно тогда Сакуре начало казаться, что Какаши все понял. О-о-о, он никогда не был дураком. Он явно все понял. И потому начал издеваться над ней по полной программе. Внутреннее «Я» кричало, что она сама себя накрутила и потому все намеки на предложение руки и сердца начали ей мерещиться отовсюду. Возможно, так оно и было, но Сакура напоминала натянутую струну — вот-вот порвется и с громким звуком отскочит в разные стороны. Это было иррационально. Она знала это, но не могла ничего с собой поделать. Язык резко исчезал, а Какаши не был телепатом в конце концов! Но он же далеко не дурак! И явно развлекался, вставляя какие-то двусмысленные фразочки, которые заставляли гореть не хуже черного пламени Энтон. Сакура вскипала внутри. Она злилась в первую очередь на себя! Ведь всю жизнь она считала это глупостью, так почему ее это волнует сейчас? Совещание со старейшинами насчет нового отделения больницы было важным мероприятием. Сакура потратила много сил и нервов на него, оставалось только выделить средства на реализацию проекта, и потому она, как заинтересованное лицо, должна была присутствовать, чтобы убедить старейшин в важности открытия психологического отделения. Какаши сидел рядом, и в тот момент, когда старейшины начали обсуждать между собой проект, совсем тихо переговариваясь, он наклонился и прошептал прямо на ушко: — Ты, Харуно Сакура, согласна… Она даже не дала ему договорить: — Не вздумай делать предложение прямо здесь… Прошипев, Сакура хотела сказать, что она непременно откажется, если Какаши сделает предложение прямо здесь, во время совещания со старейшинами, но он перебил ее: — Все, поздно. Уже делаю. Предложение взять по пути в резиденцию по стаканчику кофе. 9. Фотографии В их доме накопилось много фотографий — на стене, на камине, о котором настояла когда-то Сакура, на комоде в спальне. Маленькие, большие, фото со свадьбы как своей, так и их друзей, фото беременной Сакуры (их, наверное, было больше всего), их детей (возможно, лидировали все-таки они). Их объединяло одно — запечатлённое счастье и искренний смех. Какаши любил фотографировать, оставлять радостные моменты жизни не только в воспоминаниях. Щелчок. Вспышка. И в темной комнате при свете красного фонаря рождались кадры из жизни. Стоя в проявочной, Какаши всегда чувствовал тепло в груди — уж что-что, а проявлять фотографии он тоже любил. Особенно, когда ему помогала в этом Сакура. Фотография для нее так и осталась чем-то непостижимым (чертова композиция!), а вот в процессе проявки фотопленки она чувствовала себя как рыба в воде: орудовать мерными стаканчиками, термометрами было также естественно, как и дышать. Они всегда действовали слаженно: нужная концентрация уксуса всегда была на Сакуре, как и растворение химии в кипяченной воде, последующая печать с укладыванием фотобумаги на столешницу фотоувеличителя, эмульсией вверх — на нем. Какаши поднимал на кронштейне цилиндр с объективом на нужную высоту, на фотобумагу падало изображение с плёнки и происходила экспозиция. Самый ответственный момент. Красное стеклышко в сторону, счет до десяти. Раз, два… Самым сложным было не целовать ее в эти моменты (пару раз они все-таки забывались, так и не услышав писк таймера, и фиксаж смывал проявленное изображение с эмульсии во время проявки фотопленки). Просто в этом красном свете проявочной Сакура была прекрасна. Игра светотени в ее волосах гипнотизировала его. Легкий взмах руки, поворот головы, и он уже пленен. Красный свет красиво смотрелся на ее волосах, делая их невероятно яркими, как солнце (и как только пленка не засветилась от этого?), тени проявочной мягко огибали ее фигуру, а ее губы в этом беспощадном свете были словно зацелованными, и Какаши не мог не зацеловать их в действительности. 10. Объятия Держа ее в своих руках, лежа в постели, Какаши чувствовал себя самым счастливым мужчиной на Земле. Закидывая на него ноги, Сакура идеально устраивалась у него на плече, занимая чуть ли не большую половину кровати. Ее объятия всегда были нежными, родными и полными любви, от которой у Какаши перехватывало дыхание. Он определённо любил обниматься, чувствовать, что не один. Особенно Какаши любил объятия, которыми его награждали дети, встречая его с работы. Они висли у него на шее с громким визгом: — Папочка! 11. Запах Сакура всегда пахла больницей. Но сквозь запах спирта и химических реагентов Какаши всегда мог учуять ее запах, смешанный с легким шлейфом ее фруктовых духов. Уткнувшись в ложбинку между шеей и ключицей, он делал глубокий вдох и тонул в сладком аромате — ему всегда нравилось как она пахла. Даже сквозь маску его рецепторы были направлены на то, чтобы чувствовать Сакуру. Хотя за все то время, что они были вместе, ее запах в конечном итоге изменился, Какаши поначалу даже не заметил этого — Сакура пахла им. Она пахла Хатаке, нося под сердцем его ребенка, и Какаши мог с уверенностью сказать, что смешенный между собой их запах был самым лучшим на свете. 12. Вопросы Забытый Ино журнал заставил Сакуру хихикнуть. «Пятнадцать вопросов, которые стоит задать на первом свидании» звучали просто нелепо — кто в здравом уме будет такое спрашивать? Услышав тихий смешок с другой стороны дивана, Какаши отвлекся от любимой книжки и пристально посмотрел на Сакуру в ожидании. — Пятнадцать вопросов, которые стоит задать на первом свидании, — деловито прочитала Сакура, сдерживая смех. — Что за чушь они пишут в этих журналах? «Ича-Ича» отложилась в сторону, явно проигрывая развеселенной Сакуре. — Например? — Например, какой твой любимый цвет? — тут же ответила Сакура и подняла на него глаза. — М-м, каждый день по-разному. — Сегодня какой? — Какаши скользнул взглядом по Сакуре и провел руками по ее ногам, лежащих на нем, медленно-медленно. Синяя ткань ее домашних штанов мягко касалась его ладоней. Какаши задумался. — Ну-у, наверное, синий, — определённо синий. Эти домашние штаны красиво облегали ее бедра и ноги, не давая возможности оторвать взгляд. Вчера был зеленый, как цвет ее глаз. Позавчера, Какаши мог поклясться, был лавандовый — цвет ее блузки с красивым декольте. — Какой следующий вопрос? Как только длинные пальцы дошли до уставших после смены стоп, Сакура облегченно выдохнула — легкое поглаживание было невероятно приятным. Каждая косточка, каждый сустав не оставались без его внимания. — Я даже не буду спрашивать тебя, какую последнюю книгу ты прочитал, — Сакура почти простонала, когда Какаши начал разминать пальцы ног, начиная от кончиков к основанию. — Что? Почему? — Потому что это была шестая книга в серии «Ича-Ича», — выдохнула она. — Ты можешь выбрать любого человека в мире, кого бы ты хотел пригласить на ужин? — Тебя, разумеется, — кажется, он даже не раздумывал над ответом. — Это тоже бессмысленно спрашивать. Ты приходишь слишком рано или слишком поздно? — ответ тут очевиден, — Какаши сразу же рассмеялся, не прекращая поглаживать уставшие ступни, слегка надавливая большим пальцем на маленькие косточки. — Ну и бред! Допустим, вам пришлось пожертвовать рукой или ногой, на место которых вам пересаживают какой-нибудь предмет домашнего обихода по вашему выбору. Какую безумную комбинацию вы бы выбрали? На этом вопросе Какаши задумался дольше обычного. Казалось, Сакура могла видеть, как крутятся шестеренки в его голове. Предчувствуя что-то неладное, она отложила журнал в сторону в ожидании ответа. — Укки-сан и лейка. Думаю, это было бы удобно. — Что?! — Сакура в удивлении распахнула глаза и недоверчиво покосилась на Какаши. — Я думала, это будет «Ича-Ича». — «Ича-Ича» и так всегда при мне, а вот Укки-сан может погибнуть, если его не поливать должным образом. Это было бы грустно. Сакура покачала головой, словно не веря в сказанное, а затем уткнулась обратно в глупый журнал и прочитала следующий вопрос: — Какой забавный факт о тебе я еще не знаю? — Я катаюсь на стуле в кабинете, когда остаюсь один, — быстро выпалил Какаши, а затем улыбнулся, замечая приподнятую бровь Сакуры и искорки веселья в ее глазах. — Мне и так об этом известно. И это абсолютная правда. Ей известно многое. Сакура знает его вдоль и поперек — от предпочтений в еде до каждого места на его теле, целуя которое Какаши вздрагивает, и мурашки бегут вдоль спины. Она знает, когда он говорит с легким прищуром, то непременно скажет что-нибудь глупое (Укки-сан и лейка, серьезно?), искренне веселясь. Она знает, что сладкое в их доме появляется только ради нее, а баклажаны определённо должны быть в холодильнике — для него. Сакуре не нужны вопросы, чтобы изучить его — каждый жест, каждая фраза прочно отпечатывается в сознании, вырисовывая картину под названием «Какаши Хатаке». Она знает, потому что Какаши не просто обнажил свое лицо, сняв маску, он открыл ей свою душу. А еще она знает, что в искорках веселья между ними должен быть поцелуй. 13. Дрожь Его руки никогда не дрожали. Они крепко держали кунай, с невероятной точностью складывали печати и без колебаний перерезали горло врагу; они не дрожали, когда в самой скверной ситуации поджилки тряслись даже у самых опытных шиноби высокого ранга. Возможно, он мог бы стать отличным хирургом. Аккуратность, быстрота действий — все это было в нем, но когда Какаши впервые взял на руки сына, его руки впервые за столько лет познали дрожь. Их первенец был невероятно крохотным, таким маленьким и хрупким — его мальчик помещался от локтя до кончиков пальцев одной руки, и Какаши боялся. В первую очередь он боялся сделать что-то не так. Во-вторых, это был его сын, и это заставляло трепетать где-то внутри. Малыш хмурился, а затем приоткрыл глаза и посмотрел прямо на отца, который, казалось, престал дышать — взгляд его мальчика был точь-в-точь как у него, словно Какаши только что посмотрел в зеркало. Глаза слезились, дыхание сбилось, а дрожь, такая непривычная дрожь оккупировала его руки, которые, несмотря на это, держали сына крепко. 14. Коллекция — Как ты думаешь, папина коллекция кунаев может напугать малыша? Какаши был обеспокоен. Их первенец должен был вот-вот родиться, и этот факт не успокаивал ни его, ни Сакуру. В конце концов они никогда не были родителями и казалось, что прочтенных книг об этом было недостаточно. Где-то в глубине души Какаши хотел отсрочить этот момент, хотя, возможно, Сакура бы не согласилась с этим. Он откусил бы себе язык, если бы попытался сказать, что она была… большой. В противном случае его бы убила Сакура. Тем не менее ей было тяжело и потому она часто причитала, что малышу уже пора бы родиться. — Я бы больше беспокоилась о том, что она может ему понравиться, — Сакура засмеялась и ласково погладила живот. Что-то внутри нее подсказывало, папина коллекция кунаев будет самым желанным предметом, конкурируя лишь с папиной коллекцией книжек в яркой обложке. 15. Пугало Какаши знал, что был пугалом. В конце концов его имя говорило об этом. Разве может оно сравниться с красотой цветущей сакуры? Какаши сомневался, но потом понял: нет ничего более правильного, чем охраняющее прекрасное весеннее поле пугало.