Всепоглощающая ревность

А Тарталья как всегда всё неправильно понял, принимая любые слова Скарамуша за чистую монету. "Слышу звон, да не знаю где он". Истины не постичь, если не перестать мыслить столь узко, продолжая руководствоваться лишь самыми примитивными и низменными чувствами. Жаль, правда, что Аяксу никто об этом сказать сейчас не может, потому он врывается в чужую комнату, окутанную ночной вуалью, словно к себе домой. Вновь без стука, без предупреждения, без вопроса, а можно ли вообще зайти. Ещё недавно это была неприступная крепость, а уже сегодня проходной двор — присоединяйтесь, кто хочет, пока слесарь не приехал и не поставил замки. — А ты все-таки решился записаться в суицидники, я погляжу? — даже не отлипая от телефона, флегматично комментирует, в ядовитой ухмылке приподнимая уголок губ, Скарамуш. Уже неизвестно насколько сильно Зуши удивляется. Эту очевидность действий Аякса даже предсказать не сложно. Ну, конечно ты пришел, как почувствовал что-то неладное. И Чайлд молчит. Только лишь со всем своим любимым искренним тартальевским драматизмом строит обиженного, прикрывая дверь и стараясь разглядеть хоть что-то, дабы позорно не наебнуться где-нибудь по пути к кровати и не разбудить малыша Казу громким вскриком. Нам ведь это не нужно? Конечно нет, а то ещё придет сюда, а ложе кинг-сайз только на двоих ведь рассчитано. Не спорьте, во-первых — рыжее недоразумение вам не выгнать. Во-вторых — больше сюда не поместится, разложи Чайлд свои конечности в стороны. — Эй, блять, Тарталья, — стараясь быть тише, шипит Скарамуш, когда самым наглым и невозмутимым образом у него вырывают телефон из рук, выключая и откидывая куда-то в сторону на постель. — Кто тебе вообще разрешал входить сюда? Ты охуел? Нет, он ревнует. Это так-то разное. Сразу видно, что ты непонимающий. Потому что то, что нахлынуло на Чайлда в этот момент, нельзя было охарактеризовать ничем другим. Неуместная досада, разочарование, и почему-то неприятное, тесное для легких ощущение неприязни к Альбериху. Сейчас Тарталье хочется лишь одного: взять в охапку и прижать Зуши к себе поближе, чтобы чувствовать, как эгоистичное “моё” перестает мигать яркими красными бликами перед глазами. Ведь в ином случае — казалось, что пошедшим трещинами экраном, не так давно купленного смартфона, уж точно не обойдется. — А ты разве у нас не гостеприимный? — презрительно фыркает, залезая под толщу одеяла. И, пренебрегая всеми понятиями личных границ, — хотя казалось бы: куда больше, — нависает сверху, расположив руки, согнутые в локте, по обе стороны от Скарамуша. — Или мне тоже нужно заплатить шестьдесят моры? — пальцами хватает за подбородок, не позволяя отвернуться. На губах мгновенно играет брезгливая улыбка, а может, в ней была и доля злорадства. — Конечно, но ты ж не принес? Так что съебывай отсюда. — отмахивается от чужой ладони, кривясь от грубых прикосновений. — Ну нет, Скара, — и, точно в подтверждение своей категоричности, наваливается почти всем весом, утыкаясь носом в изгиб шеи. — Я хочу спать с тобой. — А после прикрывает глаза и кусает нежную кожу, по собственнически перемещая руку на тонкую талию. — Тарталья, — опять и опять шипит, толкаясь ладонями в грудь, но в противопоставление самому себе, почти выгибается, под новым поцелуем, коленями сжимая бока под широкой футболкой Аякса. — Оплата вперед. Тарталья не слушает. Он кусает и зализывает тут же еще и еще. Носом вынуждает Скарамуша поднять подбородок выше, чтобы дать себе больше пространства на чистом полотне шеи. И вот опять тот самый момент, когда пальцы начинают предательски подрагивать, сжимая чужую футболку. Каждый поцелуй становится небрежнее, а ладони давно по-хозяйски стараются притянуть Скарамуша так близко, чтобы расстояния на вдох и не оставалось вовсе. Это ощущение… что Аякс настолько больше и обращается с ним лишь так, как хочет его эгоистичная натура — сковывает. И Скарамуш даже не замечает, что начинает почти задыхаться, уткнувшись носом в чужое ухо, пока Тарталья останавливается, разрешая себе трогать тело лишь ладонями под задравшейся одеждой. Стоит отдать Кейе должное, потому что, походу, все интимные связи между этими тремя жильцами дома, происходят именно по вине Альбериха. Сначала Скарамуш ревнует Казуху. Потом Тарталья ревнует Скарамуша. Осталось только, чтобы Казуха приревновал Тарталью и круг замкнется. И самое забавное, наверное, заключается в том, что ни у кого из них ничего серьезного с Кейей не было. Если это вообще можно назвать «было». Но Скарамуш примерно знал к чему приведет этот цирк в сообщениях и зачем согласился на встречу с Альберихом в пределах собственной комнаты. И он где-то подсознательно понимает, что заслуживает именно такого обращения сейчас, после того как дразнил Аякса слишком долго. Скарамуш привык называть остальных незрелыми детьми, в то самое время, как сам использует эгоистичную и соперническую сторону Тартальи в своих целях. Проще говоря — все происходящее очевидно и предсказуемо. Сложно лишь на этапе, где придется принять, что Скарамуш сам хотел, чтобы в итоге они оказались здесь в текущем положении. Почему-то никто не замечает, как Тарталья скидывает собственную футболку на пол, а Скарамуш совершенно без задней мысли соглашается снять свою. Он глядит на тело Аякса в темноте и может поклясться, что знает его наизусть хотя бы из-за слишком часто мелькающих фото в ленте, которые волей-неволей разглядывал дольше нужного. Но сейчас тот выглядит идеальным холстом, на котором хочется оставить бесчисленность только своих следов, укусов и царапин. Дыхание спирает на миг, в секунду, что Тарталья подаётся вперед и целует, почти с животным желанием, бесцеремонно проталкивая язык в рот и сжимая бедра в пальцах. Их тела сталкиваются. Слишком резко. Слишком напористо. И если кто-нибудь скажет потом, что из-за такой мелочи Скарамуш развязно стонал в чужой рот, то придется идти в отрицание. Противоречий в действиях и мыслях слишком много, но он лишь шире раздвигает ноги в молчаливом приглашении. Самообладание рушится секунда за секундой, маленькими крупицами песка, рассыпающегося на пол, и в попытках вернуть себе хоть какое-то серьезное лицо, что в целом, кажется невозможным, Скарамуш таки отстраняется, натягивая наглую ухмылку. — Тарталья, в прошлый раз мне за это дали хотя бы 60 моры, так что будь добр оформи перевод на карточку. — Неужели 60 моры хватит, чтобы сын императрицы раздвинул передо мной ноги? — Чайлд раздраженно скалится, пытаясь совладать с собой. Выпрямляется в позвоночнике и садится на колени перед Скарамушем. Глаза искрятся бликами надвигающегося шторма неповиновения, пока в противовес этому, Тарталья в слепую не находит телефон, на котором, словно издеваясь, в несколько быстрых нажатий переводит сумму, что была многим больше, чем изначально назвал Зуши. Не было желания хоть как-то задумываться о собственных действиях, когда прекрасно известно, что ему эта мора нахуй не упала. Просто поддерживает игру, поворачивая экран для того, чтобы мельком показать чек и вынудить Скарамуша прищурится от слишком яркого света, ударившего в лицо. — Доволен? — небрежно откидывает гаджет на постель, поправляя спавшую на глаза челку и облизывая губы, что расплываются в совсем уж недоброй усмешке. — Надеюсь, постоянным клиентам будет скидка. И вот где-то здесь Скарамуш допускает намеренную оплошность: — Только послушным, как Кейа, конечно, — развязно ухмыляется, вскрикивая ровно в момент, как Тарталья нетерпеливо притягивает его за ноги ближе. Вновь вжимает в кровать, сталкивая тела. — Закрой рот, Зуши, — практически выплевывает слова, и голос сочится всем тем смертельным ядом, на который он был только способен, потому что знает — не сейчас, так чуть позже его фасад своеволия рухнет. Щеки горят, подстать жгучему чувству стыда внизу живота. Скарамуш позволяет устам Аякса чувствовать свое бешено колотящееся сердце, рвущееся наружу из едва вздымающейся груди. Такая свобода действий равна благословению. Зубы вонзаются в фарфоровую кожу без предупреждения, покусывая каждый участок, до которого только Чайлд может дотянуться. И Куникудзуши пальцами зарывается в колючие волосы на затылке, в попытке притянуть обратно к губам. До случайного столкновения, на которое никто не обращает внимания. И вот опять это ощущение, будто ты прикасаешься к чему-то запретному. Тарталья поддается. Дает слабину, чувствуя себя пластилином, лежащим на солнце. Пару раз лениво пробегается кончиками пальцев по чужой ноге от колена к бедру и ласково поглаживает выпирающую косточку. На этот короткий миг комнату освещает свет от фар проезжающей мимо машины. Его хватает, чтобы уловить то, как дергаются в такт движений ресницы и темная челка, рисуя на миловидном лице тени, и Аякс застывает, выжигая образ у себя в памяти — красота не подлежащая сомнению. Проходит, кажется, меньше пары секунд прежде чем он одергивает себя лишь от мысли, что гремучей змеей проскальзывает в разум, щедро подкидывая выдуманные картинки сегодняшних событий в пределах этой комнаты. Плевать на то, что этого не было. Ведь это совершенно не важно, когда недавняя обида все так же хлестала по щекам. Аякс, по собственным меркам, терпел слишком долго. Гнил изнутри, заколачивая себя мыслями, пожирал внутренности и не сгибался, упрямо запрещая себе какие-либо поблажки. Всё — только бы не чувствовать разъедающую нервные клетки ревность. Пытается заткнуть навязчивые образы, а по итогу в очередной раз впивается зубами в чужие губы и соприкасается бедрами, от чего черепная коробка вновь становится блаженно пустой. Всего этого кажется слишком мало. Поцелуи теряются в хаотичном движении едва встречающихся губ, а легкие жжет за неимением возможности вдохнуть больше воздуха. Стон Куникудзуши звучит почти греховно, когда Чайлд грубой ладонью тянется под резинку чужих пижамных шорт, но… — Что-то не так? — наигранно грустно скулит, когда запястье перехватывает небольшая ладошка, а бока напряженно сжимают колени. Попытка остановить скорее рефлекторная, как случается всегда, когда Тарталья позволяет себе немного больше. Пелена возбуждения, которой затянут зрачок, почти неуловима, и Скарамуш тяжело сглатывает, пытаясь хоть как-то смочить горло и восстановить сбившееся дыхание. — Тарталья… — Аякс. Слишком сложно понять о чем речь. Все это слишком. И ощущений настолько много, что за ними не удается поспевать. — Пока мы здесь — ты называешь меня «Аякс», — даже не давая ответить, Тарталья опять целует, подобно ситуации, где ты не хочешь знать, что там думает Куникудзуши по данному поводу. — Ох, это типа, шестьдесят моры за то, чтобы я называл тебя так, как ты выберешь? — отстраняясь, язвит Скарамуш, на что Тарталья только смеется над этим приступом грубой речи, что так или иначе прорывается через пелену происходящего. Содрогание в теле происходит сейчас не от страха, даже не от злости или отвращения, и практически не от болезненного стука собственного сердца. Все появляется из-за подавляющего веса чужого тела на своем. Призрачного вкуса губ и кожи, до которой сейчас Скарамуш может дотянуться, что-то себе не запрещая и не останавливая. Их поцелуи опять похожи на драку за первенство. И даже несмотря на все — Тарталья фокусирует внимание на пальцах, что продолжают держать его руку. Позволяет выбрать, потому что прелестно знает, что не зайдёт дальше дозволенного, даже несмотря на последние слова. Это делает с внутренностями Скарамуша невообразимые вещи. Особенно, когда его хватка слабнет, а Тарталья пользуется моментом, чтобы перехватить руку и откинуть ее в сторону, позволяя поддаться. Архонты, Скарамуш действительно раньше никогда бы не подумал, что может вести себя так легкомысленно. Но все равно хочет больше. Больше прикосновений. Больше поцелуев. Царапин, укусов, оставленных на чужой шее. Больше Тартальи. Все, словно пытаясь утонуть в нем. Он хочет взять все и сразу, а живот скручивает, когда чувствуешь, как тот ухмыляется в поцелуй, в итоге получая немое разрешение стянуть со Скарамуша остатки одежды и скинуть на пол. В каждом новом касании теперь — новая настойчивость. И вместе с ней — робкая попытка, когда Скарамуш сам, проходясь ладонями по животу, тянется к чужим штанам, дергая вниз. С совершенно неощутимой силой, будто бы и вовсе случайно, оставляя решение не за собой. Он отвлекает от собственных действий новым поцелуем в линию челюсти, размазывая губами остатки слюны и громко выдыхает, пока Тарталья возится с лишними шмотками, которые сейчас только мешают. В темноте не видно насколько раскраснелись губы, не заметно как горят щеки от румянца и как растрепанные волосы раскиданы по подушке. Но Тарталья все равно уверен — что это прекрасно. Он может сам дорисовать себе эту развратную картинку в голове. Точно также, как и Скарамуш, который продолжает считать, что то, насколько красив Аякс — слишком сильная вселенская несправедливость. Оно раздражает всем и сразу: эмоциями, что испытываешь, когда тот улыбается, а глаза наполняются детским озорством; как блестят его волосы, если в учебный класс проникает солнечный свет; и даже сейчас, где, если Скарамуш скажет, что не хочет его — это будет самой большой ложью на свете. Он хочет получить это все так сильно, что это даже больно. Со всем неразумным эгоизмом и ощущением собственности, что вынуждает вновь вцепиться подпиленными ногтями в ребра, возвращая тепло тела обратно к себе. Больше никаких мешающих слоев ткани, и наэлектризованная искра пронзает сразу обоих, когда они вновь сталкиваются, а Скарамуш опять пытается сдержать стон, затыкая себя укусом в плечо. Голова падает на изгиб шеи и Скарамуш целует, намного мягче, чем раньше. Все, пока по нервам не прокатывается новая волна дрожи, потому что Тарталья перекладывает руку, чтобы взять чужой член в ладонь и размазать выступившую каплю предэякулята по головке. — Ты хотел этого не меньше моего, не так ли? — тон голоса, с которым Чайлд выдыхает эти слова — почти мечтательный. А Скарамушу хочется рассыпаться в пыль. Вместо ответа он просто отрицательно качает головой, притираясь лбом в шею и прокусывает себе губу до крови, когда рука опять соскальзывает ниже по длине в попытках вырвать новые яркие звуки из его горла. — Ну, — Тарталья перехватывает плечо Скарамуша свободной рукой и с явной резкостью швыряет обратно на подушки. — Попробуйте отвечать ртом, «Ваше Высочество». Хмурый взгляд Скарамуша в ответ становится еще глубже, а реакция явно читается в сведенных на переносице бровях. — Заткнись, блять. И вот он, новый хриплый смешок, которым Тарталья сопровождает движение рукой и вынуждает Скарамуша с силой стиснуть зубы. Это опьяняет. Следить за тем, как Скарамуш реагирует на разные касания. Ночь, окутывающая всё пространство вокруг, предоставляет огромный простор воображению. Можно представить румянец, что плавно сползает пятнами с идеального лица, распространяясь на ключицы и грудь. Как тот жмурится, стараясь сфокусироваться на происходящем, но попытки проваливаются в самые глубокие закрома Бездны. Будто в сотни раз ощутимее то, как Куникудзуши дергается навстречу, в попытках прижаться. Чайлд по-настоящему очарован. Возможность быть тем, кто заставляет Зуши становиться таким уязвимым и открытым все еще выходит за грань понимая, представляясь чем-то невозможным. Способствовать появлению новых всхлипов и стонов, что растворялись в ночной неге. Всё магическим образом становилось в разы красочней, чем при свете полуденного солнца. Всё виднелось легким, доступным, а самые тайные желания прямо сейчас обнажались во всей своей красе. Только протяни руку. Короткая улыбка трогает губы, когда Скарамуш нетерпеливо притирается затылком к подушкам. Жмурит глаза, кожей чувствуя усмешку, когда Чайлд жадно припадает губами к бедру. Вновь кусает, зализывает, сцеловывая призрачные остатки боли. Отметины на теле ещё долго будут служить манящим напоминаем о случившемся. Скарамуш тянет рыжие волосы на загривке, заставляя оторваться. Хочет заглянуть в глаза, в которых зрачки почти выместили голубую радужку, но любая попытка оказывается тщетной. Как минимум, потому что Тарталья сам не позволяет этому случиться, перехватывая чужую руку и нежно целуя запястье. — Вот видишь, мне понадобилось даже меньше времени, чем Казу, — самодовольно урчит, потеревшись щекой о чужую ладонь. Губы блестят от слюны, когда Чайлд смачивает пальцы, а после, почти сразу же, раздается громкое «Аякс!», которое практически невозможно распознать в шипящем стоне, что заставляет прикрыть губы ладошкой, удивляясь собственным звукам. Тарталья влажным пальцем описывает круг по входу, вбирая ртом головку и проводя линию языком. Невозможно передать словами то удовольствие, с которым он широко раздвигает чужие ноги, наблюдая за тем, как Зуши послушно подставляется. У Скарамуша перехватывает дыхание, и он — стоит чуть привыкнуть к новому, поначалу не самому приятному, ощущению — дергается навстречу, позволяя пальцам проникать глубже, когда чужое запястье принимает ровный ритм. И Тарталья сам про себя ухмыляется, добавляя ещё один палец для растяжки. Делает то, что заставляет картинку поплыть перед глазами, вымещая все неудобства. Скарамуш приподнимает бедра, не задумываясь о том, насколько соблазнительно выглядит. Мысли кружат в надежде, что Чайлд поймет намек, но тот не понимает — или он нарочно делает вид, что не замечает. Лишь дразнится ровно до момента, как собственное возбуждение не начинает казаться болезненным. Облизывается, неохотно отрываясь, чтобы приподняться и потянуться к телефону, под чехлом которого лежит презерватив. И даже со сбившимся дыханием Скарамуш не может удержать колкости в голосе. — Подожди, ты вот, нахуй, серьёзно сейчас? — щурится, вглядываясь в размытый силуэт на фоне зашторенного окна, через которое пробиваются блики уличного освещения. Что серьезно? Куда серьезно? Типа у нас с тобой сейчас всё серьезно? Наверное? Или презерватив хочешь сказать, что не нужен? Так нет, Скара, без него, конечно, т… А. Осознание к чему относилась придирка накатывает медленно. А когда до Чайлда, наконец, доходит, то он готов поклясться, что веснушек на фоне пылающего румянца там уже не видно. А что говорить-то? Я у тебя очень предусмотрительный! — Ну… Нет ну, а кто знает, как жизнь повернется! — ты вот почти раком же повернулся, а жизнь это вообще хуйня в сравнении с этим — вот, что значит нужно быть готовым ко всему. Точно в наигранной неловкости отводит взгляд, даже не пытаясь сдержать искренний негромкий смех, что колокольчиками звенит на фоне чужого удивления(или там уже ничем не поразить после двух месяцев совместной жизни?). — Да и сам смотри, пригодилось ведь! Я думаю на несколько шагов вперед! Ах, вот оно любимое тартальевское «а что здесь такого? ты меня не застыдишь». Вы не понимаете. У него это, как его… предчувствие было! Если носить всегда с собой, то, конечно, пригодится. Запрос в гугл: как не показать себя с клоунской стороны во время первого секса с мальчиком, который тебе нравится. Поиск. Архонты, блять. Скарамуш просто молча вздыхает, пока Тарталья разрывает зубами фольгированную упаковку. — Можешь не открывать, — говорит совершенно ровным тоном голоса, привставав на локтях, а потом выныривая из-под чужого тела, чтобы спрыгнуть на пол. — Что? До Тартальи очень туго доходит. Очень долго. И сука совершенно неуместно. Зато свои рофло-ремарки с никому нахуй не нужным мнением о том, что он там планировал — вставить успел. Жаль, что это наверное единственное, что он там успеет вставить. — Ничего, Тарталья, оставь на следующий предусмотрительный раз в своей жизни, — Скарамуш плетётся в ванную и даже не закрывает за собой дверь, подходя к раковине и включая воду, чтобы умыться. Хотя по хорошему ему сейчас нужен душ. Скарамуш раздраженно трёт глаза пальцами, пока по щекам стекают холодные капли, отрезвляя сознание. И даже успевает мысленно уйти куда-то в другую степь, пока в ванную следом не сваливается сам виновник торжества, останавливаясь за спиной. Вид хрупких позвонков и тонкой кожи при свете воспринимается иначе. Но момент упущен, как и всегда в случае со Скарамушем. Потому что там как ходить по минному полю — хер подстроишься, чтобы все не сломать в одну секунду. Вот нужно что-то сказать, но Чайлд чувствует себя настолько неловко, что просто становится рядом, опуская руки под воду и тоже плескает себе в лицо, лишь единожды кидая взгляд на отражение в зеркале. — Пойдешь в душ? — Скарамуш хватает полотенце из ящика под раковиной и укладывает его на бортик. — А? — Блять, хуй на, Тарталья, — привычные сведенные на переносице брови в раздражении. — Я говорю — ты идешь со мной в душ или я иду туда один? — И тыкает пальцем в сторону ванны. Спать вместе. Почти дойти до секса. А теперь совместная ванна. Мгм. Да. Хорошо. Конечно. Да. Все очень логично. Тарталья нихуя не понял, но все равно отвечает согласным кивком. Только задается вопросом, нахуя такому маленькому человеку настолько большая ванная. Озвучивать это он, конечно, не станет. Иначе вообще отправят спать на диван. Но усмешку все равно давит, возвращая серьезное лицо только тогда, когда ему дарят осуждающий взгляд. Скарамуш дрожащими ногами доходит, чтобы включить нужный напор и настроить температуру воды, и все, только чтобы… Чтобы Тарталья развернул его за руку, а пальцы впились в бедра, когда Скарамуша поднимают в воздух, а тот скорее по инерции хватается ногами за талию, ладонями впиваясь в крепкие плечи, боясь упасть, потеряв равновесие. — Что ты делаешь, блять, — шипит, въедаясь взглядом в лицо напротив, будто бы это хоть как-то даст ему ответ. Но вместо слов, Тарталья забирается в ванну, а потом аккуратно пытается сесть, чтобы приземлить поверх себя хрупкое тело. Создается даже какое-то крохотное ощущение, что от Аякса не сбежать, как бы не хотелось. Сложно сказать, что где-то на задворках сознания Скарамуш не наслаждается этой мыслью. — Ты серьезно думал, что мы так и закончим? — Тарталья смотрит с вызовом, а глаза все также затуманены желанием. И это означает только то, что они останутся в пределах закрытой ванной комнаты, пока оба не получат то, зачем находились под одним одеялом изначально. — Серьезно, Зуши. — Он сдвигается вперед, даже не обращая внимание на еще не прогретую поверхность под спиной и надоедливые капли воды, что стекают по чужому телу. — Не пытайся увильнуть, только потому что опять нашел предлог испугаться. Тарталья шепчет все это горячим дыханием прямо на ухо и Скарамуш отчетливо чувствует, как по телу бежит табун мурашек. Заканчивается нервным подергиванием в конечностях, когда Тарталья перекладывает руки обратно на талию, сжимая с привычной силой. И тут же опять возвращается к тому, чтобы целовать каждое место, где ранее оставил след, что сейчас отчетливо виден при свете. Бутылек с маслом для тела. Никогда бы не подумал, что Скарамуш такая неженка и любит обмазываться ароматом лаванды после банных процедур. Но сейчас это к случаю. Потому что жидкость достаточно быстро нагревается в пальцах Аякса от его естественного тепла, и он позволяет себе завести руку за спину Скарамушу, проникая сразу двумя, из-за предшествующей растяжки. Тарталья делает все резко, но одновременно с тем — настолько дотошно, что от этого почти тошнит. Какой-то акт заботы и привязанности даже в мелочах. Скарамуш пытается подавить всхлип смущения и отворачивается, чтобы посмотреть в сторону. Все, что угодно, чтобы не ощущать, с каким любопытством Тарталья ловит любую его реакцию, чтобы успеть заметить хоть какой-то след боли или дискомфорта. Ему очень хочется сжать ноги, расставленные по обе стороны от боков Аякса, но он не может, потому что опять вскрикивает, когда добавляется еще один палец. Они такие длинные. Теплые, скользкие от масла, и вынуждают почти упасть вперед. Скарамушу удается удержаться на месте лишь потому, что он с силой хватается за бортик ванны, пока жмурится от новой волны ощущений. Все внутренности сжимаются и это уже приносит за собой чувство насыщения, когда Тарталья проталкивает глубже и скручивает, чтобы кончиками пальцев задеть простату. — Блять, Ая-а-аякс, стой, блять, стой, — он даже не замечает, как член вновь встал в полную силу, а капли предэякулята опять начали капать на живот. Он находит губы Чайлда как в бреду и зубы болезненно щелкают, когда сталкиваются, позволяя Скарамушу вновь стонать в рот, чувствуя как на вкус ощущается чужое желание. — Пожалуйста.. Скарамуш подается вперед, чтобы найти хоть какое то трение о кожу на чужом животе, но Тарталья лишь сильнее сжимает второй рукой его бедро удерживая на месте, пока бодается носом, поднимая подбородок и зацеловывая открытую шею. — Пожалуйста «что»? — еще крохотный укус. Чуть выше. А потом влажной полоской слюны до ключиц. — Еще, — Скарамуш скулит, ерзая на месте и уже сам насаживается глубже. — Так остановиться или еще? — И вновь эта раздражающая ухмылка. — Я не знаю, просто.. блять.. просто не останавливайся. В этот момент ничего так не хотелось, как знать, что подобное зрелище — лицо, искажающее лишь удовольствие, и искусанные в кровь губы — может видеть только Чайлд. Звуки шумного дыхания сводили с ума. Горячий язык Тартальи несколько раз прошелся по приоткрытым губам Скарамуша, прежде чем настойчиво толкнуться внутрь. С каждым рваным движением пространства становилось все меньше, потому никто уже даже не мог ощущать, как часто вздымалась грудь в попытке вдохнуть больше воздуха. Уже на третьем пальце Скарамуш начинает чувствовать себя по-настоящему уставшим. Ноги, редко сжимающие чужие бедра, мелко дрожат, а дыхание сбилось. — Аякс! Мгх… Новый скулящий вскрик, когда Чайлд настойчиво трет стенки, подушечками пальцев проезжаясь по простате. С особым наслаждением наблюдает за реакцией, которую вызывают его действия, и тем, как чистые щечки приобрели восхитительно красный оттенок. Куникудзуши прекрасен, пока его рот занят лишь томными стонами, которых он уже давно перестал стесняться, чем вызывает нескрываемую усмешку Чайлда, который резко входит и выходит пальцами, сжимая так, что Скарамуш невольно выгибается, стискивая зубы. — Блять, всё, подожди. — жмурится, впиваясь короткими ногтями в влажные от пара и пота плечи. Почти до чужого кошачьего шипения, что оседает на кончике языка, вызывая мазохистски-довольную улыбку. Аякс желал, чтобы вместо пальцев был его член, что дергался каждый раз, стоило услышать новый молящий всхлип. Хотел, чтобы он вбивал из Зуши эти звуки. Чтобы только это заставляло его раздвигать ноги шире, а тело предательски дрожать. Чтобы видеть, как цветные пятна румянца расцветали на бледной коже, что еще недавно была беспрекословно чистым холстом без единого изъяна. Он безмолвно прекращает какую-либо стимуляцию и с новой силой впивается в припухшие и покрасневшие губы Скарамуша, а тот, более не сдерживаясь, толкается своим языком в его рот, дразняще щекоча небо. — Теперь доволен, м? — издевательски мурлычет, прикрывая глаза и кончиком носа ведет по линии челюсти. — Я послушный, верно, Зуши? Всё, как и обещал. — Заткнись, — Скарамуш зло фыркает, ерзая на чужих коленях, желая получить хоть какое-то трение. И, следуя на поводу своих желаний, скользит одной рукой вниз, поглаживая упругие мышцы, что сейчас не были скрыты привычной помятой рубашкой. Все происходит слишком быстро, когда несколько новых капель прохладного масла нагреваются в ладони, а Чайлд небрежно размазывает жидкость по всей длине члена, шипя от собственных прикосновений и удобнее откидываясь на бортик ванны. — Посмотришь на меня? — в голосе даже не ощущалось намека на то, что это был вопрос, хоть и легкая интонация, как весенний ветерок, приятно ласкала и заставляла мурашкам пройтись вдоль позвоночника. Скарамуш хмурит брови, неохотно переводя расфокусированный фиалковый взгляд. Смотреть на самодовольное выражение лица совсем не хотелось. Тарталья щелкает языком по небу, подавляя удрученный вздох и скользкими ладонями успокаивающе отлаживает мягкие бедра, чуть потянув на себя в приглашающем жесте. Скарамуш мнется несколько секунд, моргая и недоверчиво окидывая взглядом парня напротив. Сейчас яркий свет позволял всмотреться в каждую мелкую деталь. Правда, возможности не предоставляет сам Аякс, наклоняясь и ведя языком по приятно солоноватой коже. Невнятный шепот на родном языке куда-то в шею. Разобрать-то даже невозможно, но грубый перезвон голоса настолько теплый, что казалось, там было высказано новое невольное восхищение. Воздух ванной становился слишком тяжелым и разгоряченным, отчего редкие капельки пота стекают по виску, а растрепанные волосы создают ещё более неряшливый вид, в котором было какое-то своё особое очарование. Вздох тихий, но этого хватает, чтобы передать весь спектр эмоций, бушующий внутри Чайлда, когда Скарамуш, заботливо придерживаемый за талию сильными ладонями, медленно опускается почти на всю длину. И это до болезненного стона тесно и горячо. В одно мгновения все мысли шквалом вылетают из головы, давая ощутить блаженную ясность. — Ты прекрасно выглядишь, — Тарталья медленно ведет пальцами по колену, ожидая, пока Скарамуш привыкнет к новым ощущениям и откроет глаза. — Будто бы буквально созданный для этого. — Последнее слово заканчивается тихим смешком. А Куникудзуши стонет скорее от разочарования, что Тарталья, сука, никогда не умеет закрывать свой рот вовремя. — Ты можешь просто, блять... сделать что-то? — Скарамуш чувствует, как его щеки вновь вспыхивают из-за нового прилива смущения, в ответ на, казалось бы, такую простую ласку. И Тарталья помогает ему приподняться, придерживая за бедра, только чтобы позволить с громким шлепком обратно опуститься до основания. — Мне кажется, что тебе очень даже нравится звук моего голоса, — замечает в унисон темпу толчков, чередуя с прерывистыми выдохами. — Ты так сжимаешься, когда я говорю, что создается ощущение… мх-х.. Окончание фразы ему не дает договорить Скарамуш, настойчиво впивающийся поцелуем в губы. Он прелестно знает, как его тело реагирует на Тарталью. И более чем понимает, насколько это заметно. У него буквально кружится голова от удовольствия и мысль, что, наверное, дрочить только, когда «очень нужно», внезапно вспыхивает в голове, сообщая что это было конкретной ошибкой. — В этом нет никакого глубинного смысла, — голос срывается на громкий стон, когда Скарамуш опять ведет бедрами, размазывая смазку по чужому животу, что сразу утекает вместе с каплями воды. — У тебя приятный голос, но… блять, архонты.. — Быстрое позволение на вдох. — Ничего более. Аякс смеется, затаив дыхание. Блуждает руками по хрупкому телу и потирает между кончиками пальцев чувствительный сосок, получая в награду новый стон, еще громче прежних. — Здесь? — Ухмылка сияет на лице, когда Тарталья подается вперед, притягивая Скарамуша за бедра, и прихватывает сосок зубами, кружа языком вокруг. — Я не знал, что ты, оказывается, настолько чувствительный. Губы Скарамуша распухли, глаза плотно закрыты, а ногти, достаточно болезненно, но почти незаметно в текущем положении, впиваются в чужие плечи ради опоры, чтобы сохранять ритм. Спина выгибается до наэлектризованной дрожи, когда Чайлд сам дергает бедрами и попадает в самую чувствительную точку внутри. — А-Аякс, блять, — они оба задыхаются, но ни один не замедляет движений, заикаясь в гласных каждый раз, когда член проникает на всю длину. Раскаленное добела удовольствие заполняет все мысли. Поцелуи превращаются в случайные столкновения губ, смесь укусов в попытках ухватить хоть что-то, а язык периодически просто мажет влажной линией по щеке. Это граничит с чем-то диким, а масло, использованное вместо лубриканта, хлюпает почти оглушительно. Подобные звуки должны быть смущающими. Жидкости так много, что она вытекает и соскальзывает по внутренней стороне бедра. Но Скарамуш, кажется, наслаждается этим. Каждым грязным стоном, всхлипом или столкновением их тел. То, насколько Чайлд больше чем он, и как открыто, спустя столь небольшой отрезок времени он трахает его, с каждым движением заставляя звезды вспыхивать под веками. Все это никак не вяжется с нежностью, с которой Тарталья придерживает его и смотрит в глаза. Ритм теряется очень быстро, спустя буквально еще пару движений становится абсолютно неряшливым, а Скарамуш начинает отчетливо чувствовать, как чужой член дёргается и пульсирует внутри. Так близко. Очень близко. Абсолютно на грани. Еще один беспорядочный и быстрый поцелуй, которым Аякс дарит стон ему в рот, выдыхая в губы: — Я могу кончить внутрь? У Скарамуша нет сил на слова, он постоянно пытается уцепиться и не потерять ту самую нить удовольствия, что подобно струне натягивается в животе, и лишь нетерпеливо кивает, перемещая ладони на шею. Но сама мысль, что Чайлд заполнит его — кажется самой возбуждающей из всех, что были до этого. Он скулит, пытается выругаться, но встречает лишь улыбку ровным рядом зубов. — Ох, ты хочешь этого тоже, не так ли? Скарамуш старается поддерживать безжалостный и бешеный темп и лишь еще раз стонет «пожалуйста». — Блять, — Тарталья ругается, придвигаясь максимально близко и всеми конечностями обвивая чужое тело, чтобы всецело контролировать процесс. Скарамуш чувствует себя куклой в этих руках, что будто используют его в погоне за удовольствием. Но это нравится. Нравится. Очень. Это очень и очень хорошо. Оно скапливается в пелену жара внутри. — Пожалуйста.. да-да, пожалуйста, — он сходит с ума, пока мокрые волосы подпрыгивают в такт толчкам, а крохотная полоска слюны от поцелуев неконтролируемо стекает по подбородку. Оргазм разрывает насквозь, он граничит с болезненностью, а ударные волны удовольствия вспыхивают в венах, пока Скарамушу кажется, что вместе с этим он теряет вообще какие-либо остатки души, рассудка или жизни. Тарталья продолжает трахать его чувствительное тело даже сейчас, пока мышцы не напрягаются, сравниваясь с небрежными толчками, а тёплая жидкость не пачкает внутренности. Так много. И так тяжело дышать. Скарамуш кажется вообще забыл каким образом раскрываются легкие. Они остаются в таком положении… Сколько? Несколько минут? Пол часа? Никто не замечает, пока Скарамуш с явной брезгливостью не встает на ватные ноги, чтобы схватить гель для душа. И понимает, что сперма стекает по его ноге, а щеки опять вспыхивают ярким огнем. Это заставляет Тарталью на секунду подавиться воздухом, ощущая, как возбуждение опять разгорается в грудной клетке. Стоит ли уточнять, что в итоге Скарамуша буквально через небольшой отрезок времени еще раз прижимают к стене, поднимая на руках в той же ванне? Или усаживают на тумбу, когда они только начинают вытираться полотенцами? Наверное, нет смысла, потому что по пути в спальню они успевают остановиться у стола, смахивая бесцеремонно все записи и учебники Скарамуша. И даже завалиться где-то на ковре, оставляя на спине Куникудзуши следы от жесткого ворса. Слишком просто, быстро и скомкано, пока они наконец не добираются под одеяло, падая абсолютно без сил на подушки.