За белым кроликом

— Ворчун! Ворчу-ун! — дыхание щекочет ухо. Затем в него скользит кончик языка, дразнит. — Ну, проснись хоть немножко! Сзади прижимается жаркое, чуть влажное тело, в поясницу упирается недвусмысленный намёк. Жёсткая ладонь сжимает рёбра, движется до бедра, а затем уверенно сползает под низ живота. Ловко по-хозяйски захватывает расслабленный член, отчего тот, не в пример хозяину, бодренько отзывается, демонстрируя готовность к взаимодействию. — Ну вот, уже что-то, — настойчивый шёпот нежно вытягивает из самого глубокого утреннего сна. — Хочу тебя! — Вчера тебе не хватило, что ли? Откуда только силы берёшь? — бурчит Максим, понимая, что в борьбе между желанием поспать и плотским удовольствием тело уже выбрало второе. — Шесть суток не увидимся. Я же в рейс, помнишь? Давай, повернись, мы быстренько, ага? — а руки уже ворочают, полубессознательного, к лесу задом, к себе передом. Значит, сейчас будет фирменное. Привык там у себя командовать! И точно, в головку тычется липкое, горячее. Сверху натягивается подвижная крайняя плоть, её у него с избытком. Впрочем, там всего с избытком, и размера, и эго, и этой неуёмной жизненной энергии, которой с лихвой хватает на двоих. Пальцы крепким захватом сверху, а дальше возвратно-поступательно, ритмично. Раньше и представить себе не мог такого, а с ним, с Бобом, это стало открытием. Для него вообще не существует границ — ни в сексе, ни в жизни. Касание плоти о плоть, резкие сильные движения и стоны эти, как голубиное воркование. Ещё быстрее, почти больно! Яйца, миленькие, в вас там хоть что-то осталось?! И тут головку обдаёт тёплым, становится скользко, и в ответ — да-а-а! Привычно жмётся поцелуем в губы, пальцами скребёт отросшую щетину, а другая рука ещё мягко ласкает, пуская сладкие судороги по всему разнеженному телу. — Как же отлепиться-то от тебя? Ладно, досыпай, колючка! Я сполоснусь и бежать. Веди себя хорошо, слышишь? В пах тычется заскорузлое с вечера полотенце — заботливый, ёпта! Всё равно постель менять, уделали они её знатно, как только простынь не порвали. Жалко, на чистой не будет его запаха. Хотя наволочку можно и оставить. — Попутного! И семь футов! — Максим, так и не открыв глаза, поудобнее укладывается в вылежанную ямку и натягивает одеяло на голову. Надо всё-таки купить нормальный матрас, — с этой мыслью он покидает реальность и утекает обратно в сон. Острый белый нос дерзко раздвигает упругие волны, те шипят, плюются злыми брызгами, но уступают. Не по силам им тягаться с такой громадиной. Пятнадцать палуб, триста метров с гаком! Вокруг носятся нахальные чайки, их пронзительный крик задевает нервные окончания. — Ильин! А, Ильин! Вот же разорались! — Ильин, ты просыпаться думаешь? — Это ещё что?! От резкого высокого голоса Максима буквально подбросило в кровати, но в меру жёсткий идеальный матрас погасил движение. — Поднимайся уже! Твоя каша на столе! Комната выглядела смутно знакомой. Обои с размытыми цветами, лёгкие, не отсекающие свет занавески, на полстены — четырёхстворчатая махина с зеркалом. Нафига ему всё это?! Из-за двери просачивался гадкий запах, который стойко ассоциировался с детским садом. Брр. В него добавились приторные нотки духов, а вслед за ними появилась женщина. Женщина?! — Ну, сколько ещё ты будешь валяться? Мне пораньше надо, у нас проверка! — она была раздражена, словно имела на это право. Сознание постепенно возвращалось. Это его квартира. Та, из-за которой впрягся в ипотеку на долбаные двадцать лет. Потому что однушка в девятиэтажке в Нагатино — убого. А эта в человейнике на выселках, зато с отделанным мрамором вестибюлем, огороженной территорией и коммуналкой размером со славянский шкаф — стильно и современно! Вспомнилось, что назойливо пахнущая цветами и ванилью женщина со светлым каре — его законная жена. Марина. И он должен сейчас встать, собраться, съесть ненавистную, но такую полезную для здоровья кашу на воде и отвезти её на работу. В стильный стеклянный офис, где она трудится, кажется, маркетологом или мерчендайзером, он вечно забывал. А потом сквозь утренние пробки придётся пробивать долгий путь в свою контору, в комнатушку с забранным решёткой окном, чтоб не спёрли дорогую технику, с заставленными компьютерами и мониторами столами, где сидят ещё двое таких же хануриков — техподдержка. И день будет тянуться, как собачья слюна: жалобы на сбои программы, зажёванная принтером бумага, пачкающийся картридж, и прочая хуета… — Да встал я уже! Привычно серое московское утро — сверху тучи, снизу — пыль. В дождь она превращается в грязь. Отчего люди выбрали место для столицы именно здесь? Три четверти года — зимоосень, а летом то пухнешь от душной жары, то вдруг снова зябнешь в сдувшиеся плюс десять. Максим всегда мечтал жить у моря. Лучше, если лазурно-голубого, с кружевной пенкой прибоя и ласковой кисельной гладью. Но и против сурового северного тоже не возражал. Оттенки свинца и стали, порывистый ветер, сгоняющий непослушные волны в стаи, а то и поднимающий мощный вал, который с грохотом разобьётся о скалистый берег. Стихия, контраст текучего и непоколебимого, а не вот это унылое говно. Пока тащился в череде себе подобных страдальцев, прокручивал в голове то, что, по-видимому, было сном. Вообще, он их не помнил. Всегда удивляло, когда кто-то пересказывал свои ночные видения. Женщины, например, ухитрялись ещё и анализировать их — якобы одно снится к беременности, другое — к разлуке. Бред какой-то. Сам Максим отключался, стоило коснуться подушки. Проваливался в чёрную бездну, потом выныривал из неё. Всё. А тут такое… И настолько реальной была эта картинка, вплоть до запахов, до тактильных ощущений, что понадобилось несколько минут, чтобы осознать, где он находится, когда проснулся. Чудно́. На удивление, день выдался не таким паршивым, как ожидалось. Шеф купил сыну новый навороченный планшет, чтобы тот мог рубиться в какую-то свою игрушку, и попросил разобраться и накачать программ. Мелочь привезли после школы, и они вместе засели в переговорной осваивать новый девайс. Оказалось, что в игре можно генерировать внешность персонажей, и шефёныш азартно тестировал возможности. Максим вполглаза следил за его манипуляциями, пока вдруг не зацепился за одно лицо. — Погоди-ка! Покажи поближе. — Этого? Давайте я ещё бороду прилеплю, будет пират. — Не-не, оставь. Кого-то этот продукт компьютерной графики неуловимо напоминал. Тёмные волнистые волосы, глубоко посаженные глаза под широкими бровями, жёсткая линия рта в контрасте с ямочкой на подбородке. Максим мысленно перебрал всех знакомых, но образ ни на кого из них не накладывался. Но смутное ощущение, что лицо ему знакомо, не отпускало. — Петь, а можешь сделать скрин и скинуть мне? — Без проблем. Тоже себе такого хотите? — Мгм. А? Да нет, приятеля одного напомнил. К вечеру зарядил дождь, и дороги намертво встали. До дома не меньше полутора часов получится по самым скромным прикидкам. Он бы давно уже пересел на общественный транспорт — хоть почитать можно, но жена требовала, чтобы утром он завозил её на работу — и добиралась с комфортом, и девчонки завидовали, что муж такой заботливый. Хотя заботы тут было ноль целых ноль десятых с обеих сторон. Сплошное насилие. Когда, наконец, доехал, свободных мест на парковке у дома не осталось, пришлось бросить машину прямо на дороге с риском не обнаружить её там поутру — эвакуаторы работали исправно — но уже было наплевать. — Ты сегодня долго! — снова эти недовольные нотки в голосе. — Ильин, ты так меня скоро узнавать перестанешь. Видимся мельком. — На метро я бы уже час как дома был. — Не бухти! Я тебе там салат оставила. Потом приходи, у меня на тебя планы, — жена кокетливо повела плечиком. Салата обнаружилось ровно столько, чтобы положить с краешка тарелки в дополнение к хорошему куску мяса, но вот его как раз и не было. Супруга не расставалась с идеей приобщить их к веганству. — Марин, а посущественней ничего нет? — крикнул с кухни, понимая, что ответ будет отрицательным. — На ночь есть вредно. В том числе для потенции. Ты нажрёшься и завалишься спать, опять будешь ныть, что тебе тяжело. — А на этой траве я только блеять смогу, если хочешь знать! — Ну свари себе сосиски. Там где-то должны быть, посмотри в морозилке. Пока закипала вода, обшарил взглядом холодильник — сплошняком здоровая еда: йогурты, смузи, яйца и те перепелиные — просто насмешка. Глаз наткнулся на бутылку водки, оставшуюся после приезда тестя. И вдруг так захотелось после промозглой улицы жахнуть рюмочку под бородинский с горчичкой! Но не успел отвинтить крышку, в дверном проёме показалась жена. — Даже не думай! Лучше налей мне вина. Кстати, ты б научился в нём разбираться уже! Вероникин муж скачал себе такое приложение, там наводишь на этикетку, и оно тебе выдаёт рейтинг и отзывы. — Марин, ну не люблю я эту кислятину. Не понимаю. Давай, тебе вина, а я водки чисто символически, согреться. — Плебейские у тебя вкусы, Ильин! Ешь уже и приходи быстрее. А то мне надо выспаться. — Так ложись и спи. Я ж тебе не мешаю. — Мы когда последний раз сексом занимались? — Марина капризно подняла бровь. «Лично я вчера и даже сегодня утром», — мелькнула дерзкая мысль, но тут же пришло понимание, что это всё тот же странный сон, а вовсе не реальность. Поэтому осторожно сказал: — Я не помню. — Вот и я не помню. Я бы начала подозревать, что ты себе кого-то завёл, но зная тебя… Короче, не отлынивай. Я жду. Сосиски из индейки без соли и специй напоминали жёваный картон. Трава противно хрустела на зубах вперемешку с какими-то пророщенными зёрнами. Максим с отвращением отодвинул тарелку. «Какой-то эрзац еды! Как такое вообще можно жрать?!» Воображение нарисовало ему ростбиф, красноватый внутри, истекающий ароматным соком, с веточкой розмарина и сеткой пряного соуса поверх зажаристой корочки. Так натурально, что даже почувствовал запах. Как в том сне. До вкуса на языке. Остатки ужина перекочевали в мусорное ведро. Сполоснув тарелку, — так и не привык к посудомойке — сунул её в шкаф, вытер руки, нарочно оттягивая неизбежное, уставился на магнит на дверце холодильника. Сковорода с паэльей. Маринка привезла из медового месяца, который они провели в Коста Брава. Саму паэлью она не стала даже пробовать, магнитик ей всучили на сдачу к кожаной куртке, купленной в какой-то лавчонке. А Максим любил новые блюда. Ему вообще нравилось готовить. В выходные он, случалось, закупал продукты и колдовал над петухом в вине или уткой с ананасами, но привыкшая к тёщиным щам и винегретам жена его изысков не понимала, хотя перед подружками хвасталась, что на кухне у них хозяйничает муж. — Ильи-ин? Ты скоро? Вот смысл так жить? В спальню, как на Голгофу. Вроде Маринка красивая, за собой ухаживает — всякие массажи, эпиляции, скрабы — полная ванная баночек, и почти вся её зарплата уходит на салоны и фитнес. А вот не хочется. Каждый раз приходится крутить в голове выдуманный порно-ролик. И стыдно даже себе признаться, что женщин в нём нет. Кое-как вымучил жалкий стоячок, но больше в ход пошли дополнительные опции — ручками и язычком, как в том дурацком анекдоте. Зато надёжно. И супруга довольна, и себя показал продвинутым пользователем. Сам он так и не кончил, но кого это волнует? Всё. Теперь можно, наконец, спать.

***

Как здорово стоять на крутом песчаном обрыве, прислонившись к пахучему сосновому стволу! Если поскрести ногтем, пластинки коры отслаиваются. Не золотисто-охристые, как на закате, а чуть розоватые в ещё неуверенных первых лучах восхода. Пахнет солью и водорослями, монотонный шум накатывающих волн перекрывает остальные звуки. Небольшое волнение на воде передаёт его собственное состояние. Не то чтобы тревожно, но внутренняя нервозность не позволяет насладиться спокойствием прохладного утра. Всё дело в том, что рядом нет того, чьё присутствие так необходимо для ощущения целостности. Его вообще нет на земле. Потому что он в море. Дальше по тропинке, петляющей между стволов. Сначала вдоль берега, потом обратно, в сторону посёлка, где разномастные домики радуют глаз. Сухой песок поскрипывает под подошвами кроссовок, затрудняя бег. За низким штакетником пенятся шапки каких-то цветов, крупные, как воздушные шары. Соседская собака приветствует бодрым лаем. Максим свистит ей, запуская реакцию радости. И вдруг резкая боль в боку… — Ильин, подъём! Что за манера называть его по фамилии?! Ладно Кир, с ним это ещё с универа повелось, но дома в постели? — Сваргань что-нибудь на завтрак, а? Вку-усненькое. Фруктовый салатик, например, — после вчерашнего Марина благодушно-томная. — А есть из чего? — Максим выбрался из постели с чувством, что ночевал не дома. — Посмотри, там что-то должно быть. Ну или смузи замути, как ты умеешь. Пока резал фрукты, слепил себе бутерброд с сыром и заварил крепкий чай. Маринка в ванной наводит красоту, нельзя упустить шанс нормально поесть перед работой. Почему он вечно чувствовал себя импостером в этой квартире? Как будто находился здесь временно и на птичьих правах. Он даже новые вещи не любил себе покупать. Подсознательно прикидывал, сколько поместится в чемодан, если съезжать. — Ильин, слушай! — Марина деликатно накалывала кусочки фруктов десертной вилкой. — Пора и об отпуске подумать. Есть идеи? — Может, в круиз? — Неплохо! А куда? Карибы или по Средиземному? — Столько нам не потянуть. А если Скандинавия, фьорды, например? Там есть и на три дня, и на пять, и на неделю. Можем осилить. — Ты спятил, Ильин? — от негодования даже вилку бросила. — Мало тебе гадкой погоды? Нет уж, или Карибы или уже давай просто куда-нибудь на Мальдивы. Ирка показывала фотки — там зашибенно! И Кирюха там уже был, а я — нет. Как? Как его угораздило оказаться рядом с этой женщиной?! И вообще в этой абсолютно чужой ему жизни? Впрочем, понятно как. Он — безвольная медуза, которая вечно позволяла другим решать за себя. Хотел же после девятого уйти в колледж учиться на повара. Но родители упёрлись — только полное среднее, никаких «шараг»! Пришлось доучиваться в школе. В десятом неожиданно увлёкся информатикой. Правда, неясно, был ли ему действительно интересен сам предмет или скорее молодой учитель, его преподававший. Стыдно было показаться тупицей, вот Макс и рыл землю, стараясь быть лучше всех. Родители ликовали — перспективное направление, а сам Макс дрочил не столько предмет, сколько на фотки Никиты Георгиевича в соцсетях, сам себе ужасаясь. В итоге экзамены сдал прилично, и тут уже глупо было не попробовать поступить. Мечта, так и не оформившись, помахала рукой. С Кириллом Масленниковым сдружились в универе. Максима тогда потрясло внешнее сходство однокурсника с учителем инфы. Почти копия, как младший брат — вот сердце и ёкнуло. И снова повёлся, как бычок на верёвочке. Куда Кир, туда и Максим. Родители нового приятеля частенько отсутствовали в городской квартире, поэтому все тусы происходили именно там. Понимание, что не стоит мешать пиво с вином и водкой, пришло не сразу. А только после того, как утром проснулся в одной постели с младшей сестрой Кирилла. Мариной, собственно. Максим всегда воспринимал её как назойливое приложение к предмету своего тайного интереса, а вот она частенько с ним заигрывала. Вот и заигралась. Младшенькая в семье, она привыкла получать всё, что хотела. Кир жаловался, что она вечно таскает его шмотки, наушники, а теперь и друга к рукам прибрала. А почему бы и нет? Высокий, видный, а что безвольный, так это даже удобнее. Братец молчаливо благословил, и они стали считаться парой. Потом познакомился с родителями, уже в качестве жениха. Сам не заметил, как попал. Как муха в паутину. Немного утешало то, что на правах родственника можно держаться ближе к Киру, но мысли эти обжигали своей недозволенностью. После окончания Кирилл уехал доучиваться заграницу, а Макс так и остался заложником в этой семье. Мать с отцом тихо радовались, что он женился. После того, как спалили его за просмотром специфических видео, опасались всякого-разного, а Марина как-то весело поделилась, что новоявленная свекровь велела ей быть с ним построже — «муж голова, а жена шея», всем же известно! — Марин, какие, нафиг, Карибы? У нас ипотека, — Максим вынырнул из воспоминаний. — А нечего кочевряжиться! Уже давно бы пошёл к отцу в фирму, там и зарплата нормальная, и отпуск, когда захочешь, а не по графику. — Слушай, — с трудом сдержал раздражение, — оставь мне хоть каплю собственного достоинства! Я не хочу идти в примаки по полной программе. Быть там в должности зятька? — Ой, ну уж нашлась бы тебе работа! — Марина поджала губы своим привычным движением, отчего стала похожа на нахохлившуюся курицу. Всю дорогу до её офиса они молчали. — Я после работы на маникюр, потом к родителям заскочу. Может, там и переночую, чтоб не шляться по темноте. Если, конечно, ты не заедешь. — А надо? Тебе же оттуда до работы ближе. Отец и подвезёт. Хлопнула дверью. Сколько просил так не делать! Ещё и пряжку ремня прищемила. К себе в контору приехал раздражённый. А там, как назло, очередное ЧП — слетела программа, потому что вовремя не оплатили обновления. А кто виноват? Конечно, отдел техподдержки! К обеду страсти поулеглись, и Максим решил выйти на воздух — осточертел этот зверинец. Есть не хотелось, и он бесцельно побрёл по бульвару, разглядывая прохожих. Кроме детей, у всех угрюмые лица. Даже у парочки, что держится за руки. Можно подумать, их наручниками сцепили. Позади них мелькнул силуэт, явно не вписывающийся в будничную московскую действительность. Чёрный китель с золотыми нашивками на рукаве, фуражка с высокой белой тульёй и чёрным околышем. Сердце заметалось от смутного предчувствия. Максим ускорил шаг, уже почти нагнал, но тут его дёрнули за куртку. — О, привет! А ты чего не на работе? — Наташа из бухгалтерии. — Так обед же, — он попытался высвободиться из цепкого захвата. — Поможешь дотащить? — У неё в руках увесистая коробка с тортом. — В отпуск ухожу. Вот, несу проставляться. А фигура в чёрном всё дальше. Едва видно, а вот уже и потерялась в людском потоке. По дороге домой заехал в супермаркет и купил какое-никакое мясо. Хоть пожрать по-человечески. И принципиально прихватил бутылку джина. Холостяцкий вечер. А что? Имеет право хоть иногда. После ужина ликвидировал следы преступления и с чистой совестью устроился на диване посмотреть какое-нибудь кинцо. Сам не заметил, как его сморило. Ноут с фильмом так и остался включённым.

***

Будят его запахи — в нос бьёт свежесваренным ароматным кофе и жареным беконом. На напольной вешалке — чёрный китель. Значит, вернулся! Быстро подскочив, Максим впрыгивает в валяющиеся тут же треники, босиком несётся в кухню. И замирает в дверном проёме. Широкая мускулистая спина, поджарые ягодицы, прикрытые только тонкой тканью домашних шорт, длинные крепкие ноги. Если приглядеться, слегка кривоватые, но под форменными брюками это всегда незаметно. На правой икре — старый побелевший шрам. Всё такое родное! — Выспался? — не поворачивая головы. Как хищник, который чует приближение что своих, что чужих. — Ты дома! — Как видишь. Мы в пять пришли, я побыстрее сдал вахту и сбежал. Михалыч отпустил. — Ваш Михалыч — святой человек! — Максим тихонько прижимается со спины, чтоб не дёрнуть — всё-таки у плиты человек. — Ммм, как вкусно пахнет! — Никаких изысков, просто яичница с беконом. Будешь? — Я не про еду. Про тебя. — Ты же раньше двух не уйдёшь? — Я и позже двух могу не уходить. Позвоню Нику, пусть до ужина сами там. — Это правильно. В конце концов, у тебя любимый человек из рейса вернулся, — затылок проходится туда-сюда, щекоча Максиму нос. На столе — завтрак, настоящий, с бутербродами, глазуньей и крепким кофе. Потом они болтают о всякой всячине, Максим делится своими новостями, но сворачивается поскорее. — Как прошло? Всё штатно? Расскажи! — В целом, без эксцессов, — Роберт откидывается на мягкую спинку стула. — Но и не без сюрпризов. Один из новых официантов пытался подкатить к богатой дамочке. — Ну, это не новость. К вам многие нанимаются, чтобы личную жизнь устроить. — Что есть, то есть. Но парнишка пошёл ва-банк и заявился к ней в каюту в чём мать родила. С шампанским и фруктами. — А она? Выставила вон? Или сначала попользовалась? — Учинила скандал. Потребовала, чтобы его сняли с рейса. А куда его деть посреди моря? — Пустить по доске! На корм рыбам. И что в итоге? — Михалыч уладил. С таким старпомом никакой шторм не страшен. Мировой мужик, ничего не скажешь. — Боб, мне начинать ревновать? — Максим сводит брови к переносице и показательно раздувает ноздри. — Можешь. Хоть повода нет, но я люблю, когда ты заявляешь на меня права. — Кстати, о правах. Ты закончил? Роберт аккуратно складывает приборы на тарелке. — Как видишь. Что у нас по плану? — По плану у нас технический осмотр судна и ликвидация неисправностей. Иначе ваш лайнер может дать течь! Прошу проследовать в док! — Макс встаёт и приглашающим жестом указывает на спальню. На кровати бардак. Когда Максим ночует один, он обкладывается подушками. Иначе уснуть невозможно. Слишком просторно, слишком много свободного места. Сейчас он быстро сбрасывает домашние штаны и укладывается в эту берлогу, не отрывая глаз от Боба. А тот не торопится. Теребит пальцами резинку шорт, будто раздумывает, надо ли ему это всё. Вот только бугорок, явно обозначившийся под тонкой тканью, не оставляет сомнений — надо! Наконец, медленно, так медленно, что у Максима уже сводит яйца, он стаскивает с себя эту ненавистную тряпку и подходит к кровати. Опирается коленями о край и, подставив руки, падает так, что лицо его оказывается сверху, только под углом. Не спеша трогает губами сначала кончик носа, потом дразнит, проводя по ресницам языком. — Издеваешьссся, — шипит Максим, извиваясь от нетерпения. — А как, по-твоему? Технический осмотр оборудования требует времени и аккуратности. Вдруг я пропущу что-то важное, как тогда? — А нельзя ли побыстрее? А то котёл может и рвануть! — Увы. Я вынужден действовать по инструкции. Есть строго утверждённый протокол, — теперь губы исследуют щёки, висок, прогуливаются по лбу, задевая линию роста волос. Когда они касаются уха, Макс дёргается. — Ты садист, знаешь это? — Ошибаешься. Я — гурман. Представь, что твоё лучшее блюдо схавали бы в один присест, не оценив ни подачу, ни сервировку, ни оттенки вкуса? — Да жри уже! Я столько на голодном пайке, что для начала можно и без соуса! — Без соуса, говоришь? — Роберт отстраняется и пристально смотрит в глаза. — Нет, я точно не садист. Но, пожалуй, сейчас не откажусь от быстрого перекуса. Макс тянет его на себя и, широко разведя ноги, обхватывает. Тяжёлое тело вдавливает в матрас, и его нахальные пружины злорадно впиваются в рёбра. Вот только кому сейчас есть до этого дело? Первый поцелуй после долгой разлуки. Кто там говорил про глоток воды? Или воздуха? Нифига. Это просто как вернуться домой. Туда, где ты можешь быть самим собой. Они недолго дурашливо борются, выясняют, кто сильнее, кто главнее, кто больше соскучился. Это, и правда, напоминает момент, когда зверь терзает добычу. Только вот кто тут добыча, а кто хищник? Между ягодиц тычется твёрдый член. Сейчас это важнее всего. Завладеть, заявить свои права. Надо бы вспомнить про гигиену и засунутый под изголовье гель. Но до того ли? Если пальцы уже сцеплены так, то разжать их можно, только отрубив вместе с руками. Приходится пятками подгонять, чтобы быстрее, пиная жёсткую задницу. В последний момент Боб вспоминает и плюёт в ладонь, ещё и ещё — жалеет. И вот, наконец, это ощущение, когда туго, больно, но так желанно! Макс знает, как правильно впустить, когда расслабиться. Так что первый дискомфорт быстро проходит, а остаточные явления компенсируются таким сладким чувством наполненности. Своё, снова дома. Снова вместе. Боб с трудом держит самоконтроль, даёт привыкнуть, но всё же двигается. Мелкими поступательными движениями. До тех пор, пока не войдёт полностью. У него хватает сил выдержать паузу в несколько секунд, а потом он срывается в режим поршня. Да так, что искры из глаз. Максим морщится, потому что это немного слишком, но именно так ему яснее ясного — скучал, хочет, любит. — Погоди, тише, — просит он, всё-таки не выдерживая гонки. — Прости, сейчас, — Боб меняет ритм, берёт нужный угол, и тут уже Макс начинает двигаться навстречу. Всё правильно, всё так. В голове нарастает шум пульсирующей крови. Всё ближе этот долгожданный момент, когда становится настолько невыносимо, что кажется, сейчас долбанёт к чёртовой матери, что его просто разорвёт и размажет. Но сначала он слышит низкий утробный звук, как нарастающий рык, а после внутри становится горячо, и его тут же выносит следом. Провал. Темнота. Только стук сердца, и не поймёшь, это свой или нет.

***

Резкий вибрирующий звук вырывал из небытия. Сирена? Сигнализация? Всего лишь будильник. Пробуждение окатило, как ведро холодной воды. Снова эта тесная квартира, где вещи стоят не там, где ожидаешь. Больно ударился коленом о столик. Так и уснул на диване. Теперь ноет спина. На завтрак из духа противоречия сделал себе яйца пашот и умял их на поджаренном хлебе, сварил крепкий кофе из припрятанной заначки. Глянул в зеркало на отросшую щетину и решил оставить так. Маринка будет зудеть. Ну и пусть. Маленький бунт. Машину оставил на стоянке. Достало таскаться по пробкам. До метро шёл пешком. Одна радость от удалённых районов — воздух с утра относительно свежий, даже немного отдаёт чем-то приятным. Конечно, не морем, но какой-то зябкой прохладой. В вагоне сел, благо конечная, и свободных мест хватило всем. Максим закрыл глаза, и тут же увидел лицо из своего сна. И он сразу вспомнил, что ему показалось знакомым в том, собранным Петькой в игре. Ведь это же Боб! Как он мог не понять сразу?! От невозможности постичь происходящее закололо в висках. Что это? Какой-то морок? Он сходит с ума? Он что, ночами проваливается в заколдованную кроличью нору и попадает в параллельный мир? Но так же не бывает! Так ведь и кукухой поехать недолго. Но к врачу, наверное, надо сходить. Пусть выпишет что-нибудь. А то третий год корпоративная страховка, а он ни разу не воспользовался.

***

Максим хорошо запомнил тот день, с которого его жизнь разделилась на уютное «там» и унылое «здесь». Чем дальше, тем отчётливее он понимал, что хочет просыпаться под гортанное «Ворчун», а не пронзительное «Ильин!» Что ненавидит кашу на завтрак и пророщенную пшеницу на ужин. Что его бесят придирки жены и невозможность делать то, что хочется. И что он сам загнал себя в эту клетку. Но выхода не видел — с детства приучен делать то, что от него ждут. А сны? Да что сны — химера и только! Или это какой-то знак? Может надо рискнуть и прекратить этот бесконечный бег по замкнутому кругу? Но как? — Ильин, — Марина прервала его размышления. — Мне иногда кажется, что ты меня не любишь. — С чего вдруг? — Максим сосредоточился на дороге в надежде перестроиться в левый ряд, который двигался поживее перед поворотом. — В последнее время ты меня просто игнорируешь. Вечно где-то витаешь. И я не слышу ответа. Если раньше Максим особенно не задумывался, и даже где-то верил, что, возможно, это и есть любовь, то теперь он знал точно. Нет, он не любил Марину. Никогда не любил. То, что он чувствовал там, в своей другой, параллельной или вымышленной жизни, вот это было то самое. Когда ждёшь встречи так, что спешишь промотать вперёд до этого момента, потому что остальное не важно, жертвуя днями, а то и неделями. А когда, наконец, видишь, тебя переполняет тепло, оно вырабатывается где-то внутри с огромной скоростью в промышленных количествах и грозит перелиться через край и затопить всё вокруг. Когда тянешься, чтобы дотронуться, словно от этого зависит, быть тебе дальше или не быть. Ведь именно это соприкосновение делает тебя целым. Когда не надо ничего говорить, потому что всё понятно и так, но всё равно говоришь. И ты знаешь, что тебя поймут, какую бы чушь ты ни нёс. И можно бесконечно слушать голос, который ласкает слух своей мелодичностью, хотя для всех вокруг он самый обычный, даже чуть слишком грубый и командирский. Но не тогда, когда он обращается к тебе. А ещё запах. Тот, что не спутаешь ни с каким другим. Тот, что вдыхаешь, прижав к лицу футболку, чтобы как-то восполнить вынужденное отсутствие её хозяина. — Ну? — Марина повернулась к нему и всматривалась в лицо. Ждала. А он совершенно забыл про неё, заплутав в своих мыслях. — Давай не будем об этом. Не сейчас. — Почему это? — Марин, не место и не время. — А вот скажи, — не унималась жена. — А если бы я тебе изменила? — По любви или как? — А что, есть разница? — краем глаза он видел, Марина прищурилась. — Конечно. Если по любви, я был бы рад за тебя. — Ой, ладно! — рассмеялась так ненатурально. — А если нет? — Тогда мне было бы неприятно. — И только? — Ну да. Я и так не слишком в себе уверен, а это стало бы лишним доказательством, что я слабак. — То есть, ты бы ревновал? — Не знаю, как это называется. Не думаю, что именно так. — Душный ты, Ильин! — Марина демонстративно опустила стекло, и в салон ворвались звуки и запахи утреннего шоссе. — Я вечером на массаж. Забери меня в восемь. После работы надо было где-то убить время, и Максим решился-таки зайти в поликлинику, к которой была прикреплена их контора. Усталая врач выслушала его путаные объяснения, из которых поняла лишь то, что его беспокоят странные сновидения, и выписала рецепт. — Начните с четвертинки, через неделю попробуйте увеличить до половины. В крайнем случае, если совсем не получится уснуть, можно и целую, но не увлекайтесь. — А как это поможет? — Сон наладится. Можно ещё тёплую ванну принимать. Гулять тоже хорошо. Это всё стресс, переутомление и компьютеры ваши с телефонами, — она уже не смотрела на него, вбивая текст в электронную карту. — Что поделаешь, такая у меня работа. Таблетки он всё-таки купил, но в тот вечер не выпил. Марина зацепилась по телефону с подругой, и он, воспользовавшись моментом, закрылся в спальне и поспешил улечься. Быстрее, пока она не пришла. Как раз вовремя, чтобы успеть. Успел, и не в следующее утро, а ещё в ночь. Когда они лежат рядом, просто лежат. Боб перебирает его пальцы, нежно поглаживает каждый. — А это что? — в темноте не видно, но ему точно надо знать. — Масло брызнуло. Ерунда. — Ты неосторожен, шеф! Не бережёшь моё имущество. А если б в глаз. Чего ты ржёшь? — Анекдот вспомнил. Ну, про подъезд. — А, этот. Вот бы у бабки инфаркт был, если б там не девушка была, а два парня. — Факт. Слушай, ты во сколько встанешь? — Рано. Уходим в полдень, надо быть на судне не позже восьми. А лучше в семь. — Разбуди меня. Хочу проводить, — Максим сжимает кулак. Подсознательно старается задержать, хотя до расставания ещё не меньше пяти часов. — Слушай, может, мне бросить ресторан на Ника, а самому к вам податься? Хоть в стюарды или в бармены. Зато рядом. — Идея, конечно, революционная. Из шефов в обслуживающий персонал. И я даже отчасти не против, хотя отношения между членами экипажа, мягко говоря, не приветствуются. Но есть одно очень весомое «но», мой дорогой друг, — голос Роберта вибрирует от скрытой иронии. — Это какое же? — Максим напрягается, боясь услышать то, что может всё испортить. — Ты не переносишь и малейшую качку. Вспомни нашу прогулку на яхте. Что правда, то правда. То ли виновата слабая вестибулярка, то ли то детское сотрясение, когда он упал с качелей, но Максима укачивает везде. Даже в автобусе, если сесть против хода. — Так что давай, каждый будет на своём месте: я — в море, а ты — на суше, в своём ресторане. Не зря же столько учился. Твой Альфредо вырвал бы последние волоски, если б узнал, что задумал его лучший ученик. — Я устал всё время тебя ждать. Как грёбанная Ассоль! — Зато мне есть, к кому возвращаться. Знаешь же, у моряков поверье — с тобой ничего не случится, если тебя очень ждут, — он поворачивает голову и целует в висок. А потом в плечо. — Я и жду. Изо всех сил. — Давай спать. И помни, я всегда к тебе вернусь. Что бы ни произошло.

***

Пробуждение снова порвало душу в клочья. Цветочно-ванильный запах подсказал, в какой он реальности. И от этого захотелось накрыться подушкой и больше никогда не просыпаться. С трудом заставил себя встать, поплёлся в ванную. Отражение не порадовало — под глазами синяки, лицо помятое и какое-то тусклое. Как предстоящий день. Череда дней. — Марин, давай разведёмся? — слова вылетели сами собой. Она тряхнула головой и посмотрела, как на умалишённого. — Ты спятил, Ильин? — Почему? Нам же не хорошо вместе. А с кем-то другим может получиться ещё. Ты молодая, красивая. — Даже не думай. Ещё годик поработаю, а потом ребёночка заведём. Тебе пойдёт быть отцом. Будешь гулять с колясочкой, и вся эта твоя дурь выветрится. Всё, допивай, поехали! От подобной перспективы его чуть не вырвало насилу проглоченным здоровым завтраком. Вот уж нет! Никаких детей в этом браке не будет! Тут-то он не уступит. И надо найти выход — так больше продолжаться не может. Вечером он выпил сразу целую таблетку. Сон пришёл, но не тот, которого он ждал. Тяжёлый, тягучий, как смола. Максим чувствовал себя увязшим в нём, как пчела в меду. И что самое печальное, он не перенёс его туда, где так хотелось оказаться. В другую действительность, ставшую куда реальнее, чем та жизнь, которую он привык считать настоящей. Сон придавил бетонной плитой, и не было в нём ничего. Ни дома с двойным светом в просторной гостиной и расшатанной кроватью в спальне. Ни газона с маргаритками, куда повадилась приходить соседская кудлатая собака в надежде, что ей покидают мяч. Ни высокого, поросшего соснами берега, под которым бьётся неугомонный прибой. Только чернота и тишина. Утром он чувствовал себя опустошённым. Но и следующим вечером он принял таблетку. Просто хотел попробовать, может ли жить в этом мире. Без альтернативы. Он выдержал неделю. Ровно столько, сколько, по его подсчётам, Роберт был в рейсе. Эксперимент показал, что вариантов нет. Пора возвращаться. Чтобы оградить себя от никчёмных разговоров и утреннего неизбежного шока, если всё-таки не получится, если он так и не сможет, ещё с утра взял ключи, а после работы поехал не на север, в новый ощетинившийся однотипными коробками микрорайон, а на юго-восток, на старую дачу. Давно не проветриваемый дом встретил его сыростью и затянутыми паутиной углами, хрустом высохших листьев в маленькой тёмной прихожей, затхлым запахом забытого жилища. Но это место казалось именно тем, что нужно. Здесь его ещё долго никто не побеспокоит. В мансарде было даже тепло, неяркое солнце за день сумело прогреть её сквозь незашторенное окно и железную крышу. Максим отключил телефон и, не раздеваясь, улёгся прямо поверх пыльного пледа. Из кармана вывалился и покатился под кровать прихваченный с собой пузырёк с таблетками. Не важно. Сейчас ничто не должно мешать. Он прикрыл глаза, стремясь скорее погрузиться в столь желанный сон. Но тот, как нарочно, не шёл. Мысли разбегались пролитым молоком, устремляя шустрые ручейки в самые далёкие воспоминания. Вот он ещё совсем мелкий стоит перед витриной магазина. Его привели выбрать подарок. Жестокое испытание для пятилетнего. Хочется всё и сразу. А особенно вон того мягкого мохнатого кролика с круглыми удивлёнными глазами. Но отец подталкивает его дальше, к блестящим машинкам, конструкторам и угловатым роботам — это игрушки для настоящих мальчиков. И он соглашается и кивает, грустно оборачиваясь к кролику и мысленно прося у него прощения за то, что не заберёт домой, не будет засыпать с ним в обнимку. Они уносят с собой конструктор, к которому он ни разу не прикоснётся. Даже не откроет, а уберёт в шкаф, чтобы не видеть. И ещё долго будет вспоминать грустного пушистого зверя, оставшегося сидеть на полке в окружении собратьев. А вот их спор, когда он доказывает, что можно получить отличную профессию и в колледже, особенно, если знаешь, чего хочешь. Но отец и слушать не желает, а мама ведёт запрещённую игру — трясёт дрожащей рукой флакончик, в маленькую рюмку падают капли, от которых вода становится мутной. И он снова идёт на попятный, лишь бы они успокоились и снова улыбались ему. После выпускного, где он вообще не хотел быть, но всё равно явился, да ещё и в костюме, который жал в подмышках, — снова серьёзный разговор, положивший конец бунтарским мыслям. Он послушно подал документы туда, где учился когда-то отец, но на новую перспективную специальность — инженер телекоммуникационной связи. И ненавидел её все четыре года. Да и последующие семь. Но привык, притерпелся. Вспомнился также ужин, за которым родители Кира ласково смотрели на него и называли будущим зятем. А он понимал, что происходит что-то совершенно неправильное, то, что окончательно сломает его. Но опять кивал и молча соглашался. Но больше он не намерен идти на поводу у других. В конце концов, это его жизнь. Он должен хотя бы попытаться. А если и теперь задуманное не получится, у него есть запасной выход. Стоит только протянуть руку. Надо было ещё захватить воды…

***

— Устал? — заботливый голос раздаётся сзади. Руки уже стягивают с него куртку. — Есть немного. Спина разболелась. — Неудивительно, ты столько времени на ногах. Дуй-ка в ванную, а потом массаж тебе сделаю. — Стой, не уходи. Дай обниму. Максим прижимается всем телом. Обхватывает руками так крепко, как только может. Тычется в изгиб шеи носом — вдыхать, вдыхать этот упоительный аромат. Запах настоящей жизни. Со стены на него смотрит подборка фотографий — Боб сделал её на их третью годовщину. Глаз цепляет одну — пятилетний Максим широко улыбается в объектив, прижимая к себе белого ушастого зверя. В носу начинает противно щипать. — Ты чего? Макс? Случилось что? — Роберт поглаживает его по спине, успокаивающе похлопывает. — Ты можешь меня не отпускать? — голос так некстати дрожит, выдаёт волнение. — Я и не отпускаю, — он пока не понимает, в чём дело. — Не сейчас, вообще. — А что, тебя можно удержать насильно? — Вроде бы шутит, но интонация какая-то странная. Двусмысленная. Он что, всё-таки, знает? — Я сам не хочу уходить. Понимаешь, я хочу быть здесь, с тобой. Всегда. И Роберт отвечает. Оказывается, это так просто, как дышать. И почему ему это раньше не приходило в голову? — Так будь!