солью по нержавеющей стали.

из груди вырвался резкий, скрипящий старыми качелями кашель. в тишину класса он ворвался ехидным варваром, отражаясь от стен и ломкими обертонами расшатал барабанные перепонки, передающие механические колебания на ушные косточки. ген потянулся, откинувшись на стуле и едва не задев одноклассницу сзади. парты тут стояли близко, причем настолько, что даже астеник ген едва не упирался ребрами в изъеденный ручками и зубами школьников край своего стола, учитывая, что спинка стула была до упора придвинута к парте позади. солнце своим водородным взглядом обжигало гену плечи и половину лица, на которой резким изломом, скрипящей струной изогнулся зигзагообразный шрам от давней схватки с арматурой. исписанные черновики зашелестели по столу от несильного ветра. цифры заскакали по ним кардиограммой. профильная математика утомляла и, пускай это всего лишь пробник, заставляла где-то в желудке скрестись мерзкой нервозностью. не сказать, чтобы ген был тупым, он был ленивым. особенно ленивым на чтение заданий. белые бланки в клетку, исчерченные ломаными линиями черной ручки, ген складывает в одну стопку, смешивая с желтыми черновиками и образцовым листом регистрации. парта опасно пошатнулась, когда ген встал, сгребая разношерстные бумаги, ручки со сгрызенными кончиками и паспорт. на фотке в документе он еще с черными волосами, без шрама и с короткой стрижкой. сейчас же с черно-белым сплитом, светлая сторона которого почти достала до плеч, пробором, огрызающимся зубьями пилы, и росчерком арматуры на щеке. хотя казалось бы, всего четыре года прошло. учитель устало взглянула на протянутые геном листы со скачущими цифрами. — бланк регистрации где? ген безошибочно выуживает его из середины стопки. — геннадий асагирев, — читает учитель себе под нос, водя линейкой по листу с именами. — черновиков три, бланк первой части один, замен, — она заглянула в лист гена, — три, бланков второй части четыре. распишись здесь, — она поставила галочку в листе напротив его имени. подпись гена напоминала хищную птицу, хвосты символов залезли на чужие клетки, но он не чувствовал угрызений совести. — свободен. — до свидания, — певуче протянул ген находу, скрывая зевок. где-то в районе печени гудело раздражение. желчное, холеричное, плюющееся слюной и цианидом калия. если получит ниже двенадцати первичных баллов, математичка устроит истерику, заливаясь в возмущениях и обвинениях. не сказать, что гена это особо трогало, скорее не хотелось выслушивать поток учительских пустых слов. ген льет их в чужие уши с большим искусством, мягко дергает за барабанные перепонки и волнует жидкость в улитке. ложь — искусство, внушение — шедевр. толкая тяжелые, скрипучие, деревянные двери почти пустого актового зала, ген уже знает, кого там обнаружит. на уровне ощущений, тонко и хрупко предчувствие прокралось в гудящую черепную коробку. — э, менталист, — хриплый, тихий голос звенит по дешевым стульям. — кто бахвалился, что выйдет раньше? — ген оскаливается одной стороной лица — той, где ломаный шрам. если ген субтильный, то подросток напротив — нездорово худ. светлые волосы с краями, которые из-за плохо вымывшегося синего стали темно-зелеными, лениво стянуты в низкий хвост. красные от лопнувших капилляров глаза расслабленно прикрыты, из-за чего длинные ресницы отбросили росчерки ласточкиных перьев в янтарно-алой радужке. светлые брови с выбритыми засечками едва приподняты. в ушах по три серьги — по два обычных серебристых шарика пусетов и по большому кольцу. — и тебе привет, дружочек-сенку, — ехидно тянет ген, щурясь. на самом деле сенку зовут саша ишигамин, и это имя мелькало в их лицее чаще, чем ген выигрывал в карты. а поверьте, в карты он выигрывал часто и с рассчитаной вероятностью — восемдесят семь целых и девяносто три сотых процента. рассчитал ее, кстати, никто иной, как сам сенку. гений. несомненно гений. победитель всероса по математике, астрономии и физике, призер по химии и биологии. еще в десятом классе вывел формулу, которая теперь высечена в раздевалке с особым усердием. выиграл грант на исследование в «высшем пилотаже». вообще не понятно, что он делает на пробнике по математике, если уже имеет заветные сто баллов. — ген, я ждал тебя три тысячи семьсот двадцать четыре секунды, — хрипло тянет сенку, закатывая глаза. — мне насрать, дорогой, — щебечет ген, наклоняясь ближе. — я надеюсь, что прямо сейчас мы пойдем курить, — фыркает сенку, отводя глаза. ген снова скалится. — и ты платишь за сигареты, — заканчивает собеседник, поправляя упавшие на лицо пряди. не то, чтобы гену не хотелось коснуться их. сенку бесполезно манипулировать. в обычной жизни ген этим пользуется так часто, насколько позволяет человеческая податливость. ген проворачивает простой фокус из раза в раз — делает вид, что у него совершенно нет проблем. собеседнику всегда в глубине приятно знать, что жалеют только его. это в человеческой природе. хочется побыть исключительным даже в страдании. с какой-то стороны это даже мерзко. человек готов плевать на чужие интересы и проблемы во имя своих. когда-то гена это даже трогало. выработанная схема: выслушать, пожалеть, выслушать грязь в свою сторону и ждать. в итоге человек придет снова. потому что, как бы помпезно и великодушно ни звучали фразы «я не хотел тебя нагружать», «тебе не понять», «ты бесполезный», «мне не нужна ваша жалость» и иные, обычно они бывают сказаны уже после реализации схемы раз десять. зато если заикнуться о своих проблемах, будет ой как несладко. когда-то ген попробовал. фраза, начинающаяся с «а у меня…» — самое безобидное из того, что он услышал. так вот, с сенку это бесполезно. он настолько не разбирается в чужих и своих эмоциях, что не понимает саму важность жалоб. поэтому вымещает все как умеет. они воистину познакомились в мужском туалете. ген устало брызгал в лицо водой. от лицемерия скрипели зубы и дергались мышцы. думать не хотелось. в голове стучали стаканы и вороньи когти чужих мыслей. хотел бы ген сказать, что выработал иммунитет за много лет подобного образа жизни, однако… однако он так и скажет, пускай и солжет. опираясь о раковину, ген напрягся, натягивая на лицо искусную маску. и тут нечто зазвенело по полу, скребясь в голову нестерпимой болью. незапирающаяся старая дверь кабинки с о скрипом, напоминающим вой раненной собаки, распахнулась. ген изумленно уставился в лицо косвенно знакомого саши из параллельного класса. тот тогда скривился, сжался, цикнул зубами. и наклонился за выпавшими, заскакавшими могильным звоном по плитке маленькими ножницами. внимательный ген же увидел кровь на чужих ломких, кривоватых пальцах. не испугался. скорее сердце упало куда-то к желудку, залив густой кровью из оборванных сосудов плевральную полость легких. резкий вдох захлопал жидкостью, заполнившей альвеолы. — воду выруби, мешает, — хриплый голос сенку заклокотал по стенам, смешавшись с густым шумом воды. — я собираюсь обдолбаться водой из-под крана, кто кому мешает, — урчит ген, борясь с болью в легких. — гидрокарбонаты не въебывают, — серьезно отвечает сенку, лениво прикрывая глаза. ген скептично глядит на него из-под густых ресниц. он реально не понял сарказма или прикалывается? щелкая подошвами паленых конверсов по плитке, сенку подошел к раковине рядом, сворачивая крану шею. вода густой струей артериальных брызг, слегка рыжая от ржавчины, с шумом ударилась о керамику. с пальцев сенку едва заметно стекла рябиновая слеза. ген трясет головой, с силой выбираясь из воспоминаний, и смотрит на руки сенку, которые под длинными рукавами белого в тонкую, продольную, черную полоску свитшота покрыты желотоватыми, уродливыми бинтами. — что? — хрипит сенку, перехватывая его задержавшийся взгляд. — школьную форму носить не учили? — хмыкает ген. мгновенно затыкая свои шумные мысли. — и говорит это человек в фиолетовой рубашке, — выдает в ответ собеседник. ген действительно в рубашке цвета всех недопонятых и разочарованных, черном корсете поврех, мягко блестящем искусственной кожей. — устал? — тихо говорит сенку, так, чтобы точно ни один чужой молоточек не стукнул о наковаленку в среднем ухе. — вероятно, — вымученно остро отвечает ген, недоговаривая. — а ты не устал? — невежливо, наверное. и сенку улыбается. изломанно, дергаными уголками губ. словно нарисованный вопросительный знак улыбка-извинение расползлась по бледному лицу, не коснувшись странных рыжеватых глаз. из-за поднявшейся верхней губы стали видны болезненно кровоточащие от авитаминоза десны, кривоватые зубы, проколотый смайл. шарик украшения блеснул холодным, хищным металлом. — забей, пойдем курить, — гепардом выдыхает сенку, хватая свой рюкзак с рядом стоящего стула. черный канкен звякнул молниями и зашелестел пином с синим китом. когда-то сенку из-за него даже допрашивал школьный психолог, не догадываясь, что искать надо было гораздо ближе. ген сипло смеется, подхватывая собственный белый шоппер, загрохотавший ключами и мелочью. тяжелые двери лицея, как колодка гильотины, глухо захлопнулись за их спинами, отделив от надзора многочисленных учительских глаз, ожидающих результатов. у сенку постоянно хрустят суставы. то пальцы, то локти, то позвоночник. но звук, пробираюший до мурашек, — звук тазобедренного сустава, натужно скрипящего на свое место. ген же наоборот — пластичный, гибкий, словно ивовый прут, с длинными, выразительными пальцами, с ломаными улыбками на половину лица. — легкий вариант, — фыркает сенку. — иди нахуй, — отвечает ген, закатывая глаза. разумеется, для человека, победившего во всеросе, профильная математика преступно легка. в магазине они выбирают энергетики. плохо, неправильно, но только на этом оба функционируют. сенку прельщает тоскливая банка белого монстра, гена же — болезненно синий драйв. — и мальборо с двумя, — серьезно, четко говорит ген продавцу, умело натягивая маску хладнокровного и внутренне зрелого человека. — какими? — уточняет продавец. — красная и оранжевая, — объясняет ген. — документы ваши можно? — небольшого роста продавец внимательно смотрит на вид подростка перед ним. но ген достает свой паспорт. изучив документ, продавец задумывается о чем-то. — там первое ноль-четвертое, сегодня двенадцатое, — сипло скалится ген. продваец кивает и принимает оплату. выйдя из магазина, ген немного расслабляется, снова изламывая часть лица в хитрую ухмылку, переходящую в гибкий шрам-насмешку. — на наше место? — спрашивает сенку, проводя ладонью по лицу. рукав полосатого свитшота скатывается к локтю, открывая вид на наспех наложенные бинты. странные, мертвые, равнодушные, истрепанные. — да, — отстраненно отвечает ген, думая о том, что, скорее всего, наложены бинты были совсем недавно. сенку внимательно, темными широкими зрачками, выстрелом ровно в легочный ствол вонзается гену в глаза, мгновенно переводя загнанный взгляд ласки куда-то в грудь собеседника. у гена болят легкие, изнутри хлещет густая кровь. идут они рвано, быстро, оба почти задыхаясь. таща свои кресты. ген виртуозно соврет. обо всем. даже о том, о чем не хочет. это привычка. дурная, наверное, неловкая иногда, острозубая, искристая. ген выстроит себе идеальный образ. возделает благодатную почву для великого обмана. и подарит миру ломаную, искусную, хриплую ложь, давя кровь в своих легких, изнемогая от лопающихся альвеол, созерцая, как по крупицам планета, созданная из сплошного обмана, распадается, открывая непроглядное небытие. так ген, наверное, и умрет. а сенку промолчит. он и сейчас не открывает рта, наблюдая за измученным зимой килем ласточек, узорчато тянущимся по облачному небу над зеленоватой водной гладью моря. они с глупой надеждой возвращаются к давно разрушенным местам, в которых когда-то жили. ген же смотрит ему в глаза. сразу хочется перекинуться через парапет и скатиться мешком ломких костей по земле и разбитым бутылкам, чтобы искололо всю кожу. взрыть носом едва проросшую траву, воткнуть в себе осколки зеркала в глазницы. лишь бы больше не видеть его глаз. выкровавленных, вытравленных. сенку видит, наверняка, только рыжее марево и острые слезы, стоящие соляными кристалликами перед хрусталиком, которые, неспособные скатиться по щекам, режут тонкую роговицу. — моргай, пожалуйста, — говорит сенку тихо и холодно, загнанным взглядом скача по лицу напротив. заливается хохотом жидкость в банке, когда сенку дергает жестяной язык. видимо, встряхнул по дороге. ген моргает, трясет головой, достает пачку из шоппера. быстро сворачивает ей шею, достает худую сигарету. газовая зажигалка подпалила ее конец. дым гулко ударился куда-то в легкие, отдавшись невыносимой болью в бронхах. во рту стало едко. в горле саднило. но приятно. никотин долбился в синаптические контакты смешными нейромедиаторами, давая спокойно выдохнуть впервые за день. в ногах закопошилась вата и оскалили окровавленные зубы судороги. жидкость в черно-синей банке драйва, едва не выплескиваясь, затряслась в истерике, как и руки гена. сенку курит некрасиво по всем меркам. вертит сигарету в пальцах, кое-как ногтями крошит кнопки, дышит судорожно, дым почти выплевывает. его губы тонкие, искусанные, цветом почти сливаются с бледной кожей. у него критический авитаминоз. — когда ты в последний раз ел? — прямо спрашивает ген, наблюдая за изогнутыми кранами в порту. становится почти физически больно от того, что сенку задумывается, вспоминая. — вероятно неделю назад, — хрипит ответ. у гена что-то острое застрявает в желудке. — разве не плевать? я ясно мыслю, значит, еще не умираю. — не беси меня, пожалуйста, мы оба сдаем биологию, — хмурится ген, отнимая сигарету от губ. — и не пытался, — фыркает сенку с дымом во рту, мгновенно закашливаясь. ген только дышит сквозь зубы. ничего не поделаешь. чужой выбор не изменить, как ни старайся. даже пытаться — гиблая затея. но от этого не менее больно. даже если сенку снова захочет попилить себе живот тупым ножом — ген вряд ли сможет помешать. от этого в ребрах воет и мечется. но сенку будет должен передумать сам. или перепутать тупой нож с топором. — красиво тут, — шипит ген макротой в горле, будто ее разъедает не энергетик, а ехидная таблетка ацц. — вероятно, — сенку мелко дергает острым плечом. полосатый свитшот разносит это движение сепией по всему телу. — ген… — сенку тяжело вздыхает, — ты же понимаешь, что это мой способ решения проблем. и они тебя никак не касаются, — он цедит сквозь зубы. не любит говорить о таком. то, что он решился это произнести, наверное, уже значит многое. во всяком случае для гена. — ты же знаешь, что я осознаю свои действия, но не хочу им противостоять. я этого заслуживаю, ген, и не пытайся переубедить меня. я ни за что тебе не поверю, менталист, — хмыкает сенку. — знаешь, — начинает ген тихо, прерываясь на затяжку, — отвечу тебе честно, — сенку насмешливо поднимает светлую бровь. — и не смейся, правда честно, — ген и сам тянет уголок губ наверх. шрам мягко переламывается мимической морщиной. — я бы тебя собственными руками задушил, были бы силы, — ген скалит неровные зубы. — но, к сожалению, ты мне нравишься пиздец как, — в глазах щипет от дыма и приносимого ветром с моря песка. — знаешь, — в тон ему начинает сенку со словом выдохнув сложившийся в неясные буквы дым. — твои слова незначительнее гамма-кванта. хотя энергии от него дохуя. ген смеется едва-слышно, криво. ген, конечно, врал. не задушил бы ни за что, сил бы никогда не было достаточно. а про «нравишься»… ген и сам не знает. ему неприятно об этом думать, странно, липко, будто он глупая муха, угодившая в клейкую ловушку. он давно привык подавлять в себе все. снаружи красовалась хитрая ухмылка, доминировала ловкость, кололась остроглазая наблюдательность. это позволяло успешно лавировать по жизни, попутно выслушивая потоки чужих проблем. часто после подобных «сеансов», в конце которых ген оказывался виноват, он, зная, что на самом деле человек придет еще раз, лежал дома целый день, уткнувшись дерганым лицом в подушку, будучи совершенно обессиленным. — ген, вот мы кто друг другу? — невежливо спрашивает сенку. — да хуй знает, — ген вертит в пальцах окурок. — учитывая, что мы сосемся стабильно раз в месяц. — мерзость, — безразлично хмыкает сенку, будто не был участником сего действа. забавно. — я же сказал: есть вероятность, что ты мне нравишься, — давит из себя ген, с силой натягивая на лицо усмешку. — мне посчитать эту вероятность? — внимательные, больные, рыжевато-ржавые глаза сенку изучают резкий шрам, тонкую линию подбородка, искривленные губы, прямой нос. наконец он ненадолго теряется зрачками в серой, с почти незаметным синим отливом радужной оболочке глаз гена. она напоминает немного подгнившую рыбью чешую. — если я скажу «нет», ты же все равно посчитаешь, — хмыкает ген, оценивая худое лицо напротив. — конечно, — сенку скалит кривые зубы и бледно-розовые, омытые газировкой десны. серьга смайла чайкиным клювом опасно выглянула из-под приподнявшейся верхней губы. — пять предметов сдает, а время тратит на такую хуйню, — тянет ген, щурясь, как хитрый кот, которому удалось развести хозяина на лишнюю порцию. — для кого хуйня, для кого показатель, — серьезно парирует собеседник. ген выуживает вторую сигарету из пачки, сенку вырывает ее из длинных пальцев друга. ген удивленно поднимает брови, однако невозмутимо достает еще одну тонкую никотиновую палочку. почти закончившейся зажигалкой приходится щелкать несколько раз. кнопка тяжело продавливается внутрь. ген с первого раза ломает челюстью обе капсулы одну за другой. восхищает. в легких плескалось ржавое море, отражаясь в глазах сенку. внутри липко, скудоумно, грязно. внутри до сих пор урчит сердце, бесцельно сокращаясь и расслабляясь, выбрасывая густую кровь в судорожно сжавшиеся артерии. внутри ноет. внутри колется и раскраивается ткань. ген кусает губы, грызет фильтр сигареты. будто ненасытное животное. из-за тяжелого, киноварного взгляда сенку старый шрам словно расходится саднящей плотью. ген патологический лжец. идиот. выдумал столько, что теперь не признает реальности в лицо. ветер растрепал шахматы волос, смешивая черную и белую стороны. ген давно не делит людей на хороших и плохих. вокруг — сплошные оттенки серого. и единственный ржавый. в глаза забрались раздражающие песчинки. есть вероятность, что у гена, как у сенку, полопаются капилляры, залив кремовую склеру бордовым плевком. — ген, не мимикрируй. просто смотри на море и думай, что ты — море, — необычайно тупые фразы для сенку. вероятно, это ген что-то не понимает. — сенку, это и есть мимикрия, — осторожно начал ген. — нет. мимикрия — это смотреть на море и становиться похожим на море. а ты просто думай, что ты — море. — ты зачастил с морем, — смеется ген. тихо, грубо, словно прибой, точащий камни, делая ножами. ген вонзает их в самого себя, изучая, как изнутри течет бордовая, теплая кровь, как расходится плоть, как рецепторы, отчаянно цепляясь синапсами за нейроны, подают сигнал sos в центральную нервную систему, стараясь донести до лобных долей мысль о том, что нож нужно перестать проворачивать. — ты цепляешься к словам, — сенку тянет уголок губ вверх. — значит, понимаешь. ген понимает. к сожалению, понимает. он знает себя слишком хорошо. настолько, что это понял несведущий в эмоциях сенку. ген текучий. в его словах правды столько же, сколько у него же знаний в физике. то есть примерно процентов пять от общей информации. из него точками и кашлем гремит ложь. искусная и самая неумелая, простая и с двойным дном. главное, единственная правда во всех этих пустышка-словах, блестящих, как горлышки бутылок, — ген разучился думать о себе. эту правду надо додумывать, извлекать из тысяч предложений, ее надо ощутить на себе, чтобы понять. сенку ее проживает. он думает не о себе, а о чем-то абстрактно-выломанном. о гене, например. о микологии, о теории струн, о полуацеталях. его мысли — мечущиеся турретики. от них сводит шею тикозной судорогой. из положений сенку о себе — только недостойность и недостаточность. сенку не хочет жить, но не может умереть, ведь это иррацианально. мозг будто с визгом нейронов развалился на две части — прагматичную и больную. их коммуникация ограничивалась на объективной оценке чужих сильных сторон. свои же обе не видели в упор. ген приспосабливается. меняет мнения и характеры почти мгновенно, перенимая чужие интересы и взгляды. липкой лентой личина мнется от каждого неосторожного движения, поэтому ген клеит новые полосы. отдиралась же чья-то личность, забирая с собой эпидермис и оголяя волокнистую соединительную ткань дермы, пронизанную нервами и сосудами, словно проводами. каждое прикосновение причиняет боль, словно он человек без кожи из песни. ген скрипит зубами и терпит. покажешь слабость — сожрут с потрохами. дома всегда так было. пьяный отец не знает слов «не могу». ген отыграет. а на нем отыграются. справедливо, наверное. в мире не стоит верить в справедливость. она слишком субъективна, чтобы ее постигать. с сенку не получится подстроиться. все, что ему нравится — он ненавидит. вот такая странная логика. настолько ненавидеть себя, свою сущность, что отвергать все вокруг. любое действие доставляет сенку дискомфорт. он уперся тяжелой головой в свой бетонный потолок и не хочет его преодолевать. ведь ни в чем не видит смысла. не думает, что получится. настолько не верит в себя, что упускает все возможности. достаточно глупо. и сенку это признает, потому ненавидит себя еще больше. ощущается ломанно и криво, кислотой въедается в челюсть, заставляя вырабатывать едкую слюну. разрывая плоть молчанию, ген роется в шоппере и достает потрепанные атласки. карты выскальзывают из коробочки прямо в ловкие пальцы. колода мягко опускается в диллерский хват, тихо урча. ген переверочивает первую карту. со старого картона высокомерно смотрит трефовый валет. — видишь этого валета? — ген тихо щелкает по нему пальцем. — на данный момент он — твой друг. — предположим, — включается сенку. гену даже кажется, что он слышит цокот рубильника где-то в области груднрй клетки собеседника. ген делает подснятие, будто карты перетекают тонкой струей холодной воды. терфовый валет тусклым пятном остается в его левой руке. — сейчас я его переверну, — второй частью колоды ген аккуратно переворачивает валета. — и покажу тебе, что он там остался, — двигая пальцами правой руки карту, ген с легкой ухмылкой наблюдает за сосредоточенным лицом сенку. быстро и сухо он переворачивает колоду в левой руке, показывая выдвинутый край благородного валета. — видишь? он все еще здесь, — ген осторожно задвигает карту обратно, снова переворачивая колоду в левой руке. длинные, хрупкие пальцы правой ладони разделяют свою колоду на две части. одну он удерживает большим и указазательным, другую — также большим и средним. верхняя карта левой колоды, которой несомненно является валет, кротко опускается в середину. — не хочешь задвинуть ее на место? — предлагает он сенку. пока тот отвлекся на призывно блестящую на солнце клетчатую поверхность карты, ген мгновенно подносит левую руку ко рту и хватает зубами верхнюю карту. — разве не это твоя карта, дружочек? — хитрый оскал, нарушенный углом картонной карты растянулся по лицу, исказив шрам. у сенку в глазах — реакция бертолетовой соли и фосфора, спичечный огонь. он, холодными пальцами коснувшись кожи, забирает карту, осматривая. высокомерный трефовый валет. — восемьдесят семь целых и девяносто три сотых процента, — хрипит он, вертя в пальцах картонный прямоугольник с закругленными краями. — это была вероятность, с которой я выигрываю в карты, а не развожу тебя, — фыркает ген, поправляя пряди белой половины волос. — это вероятность, с которой я тебе нравлюсь, — спокойно поправляет сенку, пока в легких гена снова начается потоп. ноев ковчег утоп в крови. — достаточно высокая, не считаешь? — голос осел, звучит едва-слышно. — смотря относительно чего и в каком аспекте, — хмыкает сенку. — разве она высокая, если это вероятность благополучного приземления на другую планету? двенадцать целых и семь сотых процента неудачи. сенку отдает гену валета, тот машинально перемешивает карты, после делая несколько чистых, словно стерильных, вольтов шарлье. — знаешь, что хуже, ген? — горько улыбается сенку. бинтованой, взрезанной рукой тянется к тонкой резинке, стягивающей светлые волосы с зелеными концами в низкий хвост. снимает ее. тонкие, ломкие, иссушенные пряди рассыпались по худым плечам, слегка покачиваясь от ветра, дующего с моря. — то, что есть вероятность, что ты нравишься мне. в легких у гена бурлит и воет вязкая кровь, не давая вдохнуть. боль разливается по бронхиолам, переходя к бифуркации трахеи. над левым главным бронхом тянет особенно сильно. — сейчас ты сто процентов думаешь, что случайно транслировал эту эмоцию на меня и винишь себя? — резко говорит ген, заталкивая карты в коробку. — не отпирайся, это читаемо, — он встречается сталью глаз с ржавчиной напротив. — так вот: иди нахуй, дружочек сенку. не все на свете крутится вокруг тебя. думаешь, раз я подстраиваюсь, то я верю в свои чистые и искренние эмоции? — конечно нет, что за вопросы, — фыркает сенку, дергая кончиком носа. — вот именно. я насмотрелся. на меня орали, меня пиздили всем, что только под руку попадалось. а знаешь что? я подстраивался даже в те моменты. любая роль, сенку, абсолютно любая. я ни во что не верю, но для кого-то я — ебанный борец за идеалы нравственности, для кого-то — дебил ребенок, для кого-то — добрый дядя-психолог на вечер. я как дешевая проститутка. за чужие эмоции я готов платить сука всем, чем есть. телом или разумом, — он чеканит слова ровно, они плотным потоком децибелл запрыгали по разрозненным атомам в воздухе. — сенку, ты не особенный, — нержавеюшие стальные глаза острые, холодные. — твоя проблема заключается в тебе самом, и ты это знаешь, — сенку, дергая уголком губ, кивает. — я рядом с тобой изнываю от тоски по чужому. я бы прикарманил любую твою эмоцию. но знаешь, из-за длительной тоски, я ощутил что-то свое. и это пиздец, — ген хмыкает. — я по полу катался, от того, как больно было. — знаю, — ухмыляется сенку. — проходили, — сухо добавляет он. — заметно. а знаешь, что самое страшное? — мурлычет ген, хватая в ладонь рукав сенку. — я понял, почему ты это делаешь. я свои разбросанные эмоции искал по всему земному шару, а ты их вырезаешь, чтобы не потерять. сенку не дергается, дает длинным жилистым пальцам закатать полосатый рукав, разорвать бинт. рука у него — кости, оплетенные сосудами и покрытые тонкой кожей. с неровными, зубастыми порезами и невеличественными шрамами. уродливо. некрасиво, мерзко, страшно, хочется отдернуть руки и убежать куда подальше. — ублюдки, — скалится сенку. — и ты тоже ублюдок, ген. — знаю, — сипло отвечает названный. в легких — цунами. — ты мне нравишься не в силу чего-то особенного, а потому что рядом с тобой я чувствую себя человеком. и хочу, чтобы ты чувствовал себя также. роговица глаз у сенку трескается, хрустит, как и все его тело. солевой кристалл тонкой нитью светящегося шелка спустился по серой щеке. ген несколько раз моргает, потому что мир подплывает и становится соленым. кровь подступает к гортани, давит на щитовидный хрящ и разводит голосовые связки, заставляя просипеть: — с вероятностью восемьдесят семь целых и девяносто три сотых процента, если верить тебе. сенку скрипит зубами, что-то безнадежно заржавевшее с хриплым, тонким визгом проворачивается внутри него. — хотел бы я сказать, что ненавижу тебя, — еле-слышно говорит сенку, но на это вероятности — всего двенадцать целых и семь сотых. — если мы приземление на другую планету, то это дохуя. — в том и дело, что мы даже по орбите не пролетим на нашем ноевом ковчеге, — сенку цепляется за руку гена своими изломанными пальцами. и кровь наконец схлынула. вернулась в круги кровообращения, мягко циркулируя по организму. ген цепляется за руку сенку в ответ. готов хоть зубами впиться. так они хотя бы не утонут.