Свет потухшей звезды

      Поздний вечер выдался тихим. Никакого шума внутри дома, никаких разговоров за окном. Лишь сотни звёзд, что медленно проплывают над головами возвращающихся в свои уютные дома сумерцев. Там их наверняка ждали братья и сёстры, мамы и папы, жёны и мужья, а также тёплые улыбки, забота, объятия и счастье. Это было в порядке вещей. Так и должно быть у нормальных людей. Кавех был уверен в этом потому, что в детстве ему упрямо закладывали это в голову.       Его отец был добрым человеком, который всегда приходил на помощь тем, кто в этом нуждался. И для Кавеха он всегда был самым настоящим героем из сказок. Его отца любили все, кто был с ним знаком. К нему тянулись, им восхищались. Многие мечтали заполучить его для работы над совместными проектами. Никто не сомневался в его победе во время турнира даршанов. Он был яркой звездой, которую больше не найти среди сотен тысяч свечений. Его света больше нет…       И никогда не будет.       Вряд ли он уходил, намереваясь оставить внутри Кавеха бесконечно расширяющуюся чёрную дыру, приносящую страдания. Вряд ли он желал, чтобы его наставления сделали Кавеха неспособным отказать кому-то, даже если помощь другому в итоге навредит ему самому. Вряд ли он мечтал о том, чтобы его жена погрязла в тягучем отчаянии. Из него она выбралась, только оставив прошлую жизнь в Сумеру. Она оставила сына в полном одиночестве, не заметив его внутреннего крика о помощи.       Кавех смотрел на пустой пергамент, держа в руке перо. Капля чернил срывается и падает, образуя безобразную тёмную кляксу. Лист испорчен. Кавех сминает его и бросает в мусорное ведро, но промахивается, из-за чего комок ударяется об стену и падает на пол.       Пустота.       Кавех должен написать матери письмо. Подойдёт ли слово «должен»? Никому он ничего не должен, но что-то внутри отвратительно щекочет в районе сердца. Кавех хочет написать ей письмо. Рассказать о своей победе в турнире даршанов. Он гордится победой и считает, что заслужил её. Но не принесёт ли упоминание турнира его матери очередную порцию боли? У неё ведь всё так хорошо складывается. Она счастлива в Фонтейне. У неё новая семья… Нужен ли ей теперь Кавех вообще? Он ведь не больше, чем напоминание о прошлой жизни. Его мама долгие дни провела в депрессии и теперь, наконец, выбралась из этого бесконечного круговорота болезненных приступов в сердце.       На столе лежит новый листок. В руке вновь перо. Так много слов хочется написать, но Кавех не может. В голове вновь и вновь прокручивается мысль о том, что он не только ей не нужен. Нужен ли он кому-то вообще. Не Кавех —архитектор. Не Кавех — друг. А Кавех, которым он по-настоящему является.       Входная дверь скрипнула и негромко хлопнула. Аль-Хайтам сегодня вернулся поздно. Они недавно виделись около Академии, поэтому Кавех посчитал, что его можно не приветствовать. У него сейчас есть задача поважнее, чем очередная перепалка с соседом. А ничем другим их взаимодействие не может закончиться. Так было всегда. Почти всегда. Кавех никак не может уложить в голове, что иногда аль-Хайтам ведёт себя странно по отношению к нему. Не свойственно. Приносит ему вкусные обеды, прислушивается к некоторым его упрёкам, выслушивает его, ворчит, но… Нет, это скорее всего очередные фантазии без единого намёка на то, чтобы быть правдой. Игры больного разума и уставшего сердца. Аль-Хайтам не может проявлять заботу.       Кавех часто думает о том, что их дружба во время студенчества – сон. Иначе почему всё так обернулось? Почему человек, который был для Кавеха самым близким, оказался самым далёким? Кто они друг для друга сейчас? Когда живут в одном доме, едят одну еду, дышат одним воздухом. Просто соседи? Скорее всего аль-Хайтам так и считал.       Так думал Кавех. Думал и крепче сжимал в руке перо, которое вот-вот готово было сломаться. Ничего страшного, его можно починить. А получится ли починить взаимоотношения? Можно ли залатать себя? Свою душу. Кавех перевёл взгляд на свой драгоценный набор инструментов. Мехрак тоже требовал починки после сегодняшнего дня турнира. Сил на него не было. Из-за этого и жаловаться некому. А ведь так хочется выговориться. Кавех чувствовал себя бомбой замедленного действия.       Дверь в его комнату скрипнула, но Кавех не обернулся, делая вид, что занят письмом. Отчего-то стало страшно оборачиваться. Будто за его спиной сейчас стоит призрак отца, от одного взгляда которого, весь «мир» (если его можно таковым назвать) Кавеха, выстроенный таким трудом, рухнет. Он замер и задержал дыхание, поджав губы. — Кофе от Ламбада? — Кавех вздрогнул, услышав голос тембром похожий на голос его отца. — Да, — звучит не совсем уверенно. Он пилит взглядом лист бумаги, пытаясь дышать ровно. — Новый сорт? — теперь голос звучит несколько иначе. Отец Кавеха никогда не сдерживал эмоции. А тут, словно все лишние краски старательно убирают, придавая звучанию как можно больше нейтральности и безучастности. Кавех решает обернуться. — Кажется… Из Ли Юэ. Он сказал, что тебе понравится… То есть, — Кавех прокашлялся в кулак, стараясь прогнать поганое настроение хотя бы со своего лица, пока не пришлось очередной раз стать объектом для осуждения аль-Хайтама. Сегодня он не был к этому готов. — Я хотел сказать, что взял его себе, но так уж и быть, бери. Это моё великодушие.       Аль-Хайтам некоторое время смотрел на Кавеха нечитаемым взглядом, после чего перевёл его на пачку кофе в своей руке. Он знал, что кофе был куплен для него. Как и мясо, и лепёшки, и орехи в карамели. Потому что Кавех всегда так делал. Покупал что-то для аль-Хайтама, но редко признавал, что это именно для него. Аль-Хайтам в ответ делал то же самое. Не то, что бы он не хотел сделать для Кавеха что-то приятное. Он хотел. Но примет ли Кавех подарок? Нет. Он будет считать себя должником. К сожалению, у них такие взаимоотношения. Но аль-Хайтам привык.       Он всегда был скуп на эмоции. А Кавех всегда был его прямой противоположностью, которая тонет в своих же эмоциях. И обычно эти эмоции были отрицательными: печаль, скорбь, отрицание себя. Он закапывался в собственных мыслях, и только аль-Хайтам своим едким словом мог вытащить его из этого состояния.       А иногда ведь хотелось простого и человеческого «обнять». Совсем иногда. Тогда, когда Кавеху особенно плохо. Например, сейчас. Но эти желания нерациональны. А это значит, что они подлежат утилизации. Аль-Хайтам уверен, что этим он Кавеху не поможет. — Если ты думаешь, что откупился от арендной платы, то подумай ещё раз, — хмыкнув, ответил аль-Хайтам. А затем добавил, чтобы вызвать в Кавехе злость. — И вообще – это мой дом. Если что-то лежит на столе, то я могу это взять. — Архонты, — взвыл Кавех, отвернувшись к своему пустому листу. — Пожалуйста, можно без этого? Я не хочу сегодня ругаться. Я помню, что это не мой дом, я всё прекрасно помню. Оставишь меня в покое? — тяжело было сдержать слёзы, но он всё же смог.       У Кавеха очередной раз в груди всё сжалось от слов Хайтама. Неужели ему действительно так нравилось плачевное положение соседа? Ему доставляли удовольствие издевательства над ним? Тогда что с ним не так? Кавех много чего знает об этом человеке. Наверное, он знает почти всё. Кроме того, что сподвигло его забрать Кавеха из таверны, предложить жить с ним в одном доме и не выгонять его, даже если арендная плата задерживается на месяц.       У аль-Хайтама был ответ на эти вопросы. Его он прячет далеко, в глубине себя, с полной уверенностью в том, что никому об этом знать не нужно. Действительно! Зачем Кавеху знать, что он для аль-Хайтама то, что заставляет желать вернуться домой. С кем комфортно, интересно беседовать. За кем хочется наблюдать, и чью улыбку хотелось бы видеть чаще. Не ту, которую Кавех обычно показывает людям. А ту, которая появляется на его лице из-за искреннего счастья.       Сейчас Кавех в подавленном состоянии. Аль-Хайтам это знает, видит. Кавех не заявляет о том, что аль-Хайтам должен быть благодарен за этот кофе и вообще за чистоту в доме, за ужин и за своё наличие в его жизни. Он не размахивает руками, не доказывает свою правоту на протяжении получаса. Дела хуже, чем аль-Хайтам предполагал. — Ты пишешь кому-то письмо? — аль-Хайтам подошёл ближе к столу, за которым сидел Кавех. Он мог развернуться и уйти, но ноги сами несли его вперёд. — Тебе какое до этого дело? — огрызнулся тот в ответ, съежившись от ощущения тепла у его спины. Захотелось побольше этого тепла, но мог ли он просить о таком? Нет. — Письмо для твоей матери? — аль-Хайтам не планировал отступать. Может, чуть позже, но не сейчас. — Да, для мамы, — Кавех верит, что за его словами последует тишина, после чего аль-Хайтам уйдёт, оставив его одного. Может, оно и к лучшему. Кавех точно не сможет сосредоточиться, если он будет рядом.       Тишина. Вот она. Кавех мысленно отсчитывает десять секунд, после чего слышит негромкие шаги аль-Хайтама, покидающего комнату. Почему-то вдруг стало так обидно. Сколько бы Кавех ни делал вид, что не хочет говорить на эту тему, сколько бы он не убеждал себя, что так и должно быть, он всё же желал, чтобы Хайтам задал ему нужные вопросы.       Кавех часто думал о том, что у каждого в мире должен быть кто-то, кому можно выговориться в самый трудный момент в жизни. К сожалению, таких трудных моментов в его жизни было слишком много, а человека, который в достаточной степени бы его выслушивал – нет. Он мог бы довериться Тигнари, но у него не получалось. Разве что алкоголь язык развязывал, но это не помогало. Отчего-то очень хотелось, чтобы именно аль-Хайтам его слушал. Никто другой.       Кавех выговаривался ему порой, однако его не слушали. Аль-Хайтам всегда был в наушниках. С другой стороны, не страшно говорить обо всём. Даже о самых тяжких переживаниях: о плохих заказчиках; о неудачах на стройке; о боязни впасть в алкогольную зависимость снова и о многом другом. Молчаливый собеседник иногда хорош, но это всё равно, что говорить со стеной. Толку никакого.       Несколько раз ткнув пером в лист, он отложил его в сторону и уронил голову с грохотом на стол. Солёные капли одна за другой закапали на деревянную поверхность. Сегодня он мог позволить себе такую слабость. Заслужил.       Ровно до того момента, пока не услышал скрип половиц. Пришлось резко поднять голову, отчего она слегка закружилась, и вытереть рукавами рубашки глаза. Не хватало ещё эту слабость аль-Хайтаму показать. Его точно засмеют.       Никаких смешков не последовало. Вместо этого на столе оказался поднос с двумя чашками кофе, один из которых был с молоком и миской с печеньем. Всё это вызвало у Кавеха сначала непонимание, затем отрицание, а после удивление. Он устремил взгляд на аль-Хайтама, пододвигающего ещё один стул к его столу, усаживающегося на него и отпивающего из своей чашки.       Кавех собирался было что-то спросить, но слова застряли в горле. Это было слишком явным проявлением заботы. Такого не бывает. Аль-Хайтам не мог просто взять и прочитать его мысли. И не просто прочитать, а ещё и взаправду сесть рядом, явно для того, чтобы выслушать. — Ты уверен, что должен ей писать? — Хайтам сам начинает разговор, смотря на отодвинутый в сторону пустой лист, а затем переводя взгляд на кучу скомканной бумаги на полу. — Я хочу… — Не похоже на это, — аль-Хайтам вновь отпивает из своей чашки. Спокойно вздыхает и смотрит на Кавеха, который тут же убегает от его взгляда. Берёт в руку перо и заносит его над будущим письмом. Но писать не торопится. — Я хотел посвятить победу отцу, — почти шёпотом, произносит Кавех. — Не будет ли ей больно, если она узнает об этом? — А о себе ты подумать не хочешь? — Аль-Хайтам устал. Ещё до начала турнира он для себя уже всё решил: если Кавех победит, то аль-Хайтам сделает шаг ему навстречу.       Он надеялся, что эта победа сможет что-то изменить внутри Кавеха. Поможет ему поверить в то, что он достоин большего, чем думает. Только ради этого аль-Хайтам проводил исследование, которое касалось Сачина. Именно для этого он нашёл материалы, доказывающие, что в смерти отца Кавеха виноват никто иной как Сачин. Но Кавех, кажется, продолжает винить себя.       Аль-Хайтам понимал, что сложно по щелчку пальцев избавиться от чувства вины, с которым живёшь двадцать лет. Но когда-то это должно было закончиться? Разве победа в турнире не лучший для этого момент? — Подумать о себе? — переспрашивает Кавех, словно не понимает о чём говорит Хайтам. — Почему ты думаешь о чувствах человека, который тебя бросил? В первую очередь ты должен думать о своём благополучии, — аль-Хайтам, казалось, говорил банальные и понятные вещи. Но на каждое своё слово в итоге получал удивлённые взгляды и вздохи. — Да ты… Да что ты можешь знать о человеческих чувствах?! — Кавех сам от себя не ожидал, что встанет, уронив стул, сожмёт пальцы в кулаки и стиснет зубы. Это же Хайтам, он всегда говорит такие вещи. Так зачем каждый раз тратить на это свои нервы? — Знаешь, как ей было плохо, когда отец… Когда он… Знаешь, в каком она была отчаянии?! — А ты? — аль-Хайтам продолжает говорить спокойно. Как обычно. И только самый внимательный в мире человек смог бы заметить, что он сильнее сжал чашку. — Что я? Причём тут я?! — в уголках глаз собираются предательские слёзы. Дышать становится тяжелее, эмоции рвутся наружу. Всё, что он так бережно хранил внутри, Аль-Хайтам вырывает с корнем, заставляет кричать. — Действительно, — усмехается. Он ставит чашку на стол, а та глухо ударяется донышком о поверхность несколько раз, выдавая еле заметную дрожь в руке Хайтама. — Причём здесь ты? Хочешь знать, что я думаю на этот счёт? — Давай, выкладывай, — Кавех не знает, куда себя деть. Ещё сильнее сжимает кулаки. Ногти врезаются в кожу до боли, до глубоких следов, до разрыва тканей. Хочется сбежать. Но ведь именно этого он и добивался: честного разговора на эту тему с аль-Хайтамом. Лучше уж так. Лучше, наконец, вытащить из этого камня всю нужную ему информацию. Может, тогда Кавех действительно решит съехать. — Я считаю, что твоя мать не справилась с ролью родителя, — он скрестил руки на груди и прикрыл глаза, чтобы не дай Архонты не пересечься взглядом с Кавехом до конца своего монолога. — Роль родителя ты брал на себя, когда она находилась в депрессии. Нормально ли это? Нет. Нормально ли то, что она оставила тебя одного? Нет. В нормальном ли ты сейчас состоянии? Нет. Можно ли с этим что-то сделать? Да. Кавех, это болезнь. Но от неё есть лекарство, если хорошенько подумать и найти его. Думаю, что я уже почти на верном пути. — В каком смысле… — каждое слово аль-Хайтама словно кувалдой по голове. Неужели Кавех так слеп?       Он не верил, что вина так сильно затуманила его разум. Он всегда думал, что легко читает человеческие эмоции, чувства. Неужели Кавех ошибался по поводу аль-Хайтама? Единственного человека, который находится к нему так близко, что это даже расстоянием вытянутой руки не назовёшь. Но если разговор идёт именно к тому, о чём он думает, то все его мысли до этого дня были ошибочными.       Кавех поднял стул и сел на него, вновь оказавшись рядом с объектом, вызывающим в нём бурю эмоций. Его с аль-Хайтамом взгляды столкнулись. Впервые за долгое время Кавеху показалось, что он увидел в зелёных глазах что-то кроме холода. Такое же ощущение было, когда они только начали работать над общим проектом. Тогда аль-Хайтам казался Кавеху даже мягким. Он часто помогал ему. Их взгляды совпадали, они были целостными. Да, они ругались, но в этой ругани не было желания навредить. От аль-Хайтама чувствовалась своеобразная забота. Поэтому Кавех стал считать его лучшим другом.       Но всё изменилось…       Проект был тяжелым, приходилось помогать другим. Аль-Хайтам часто повторял, что для этого проекта нужны только они вдвоём. Но Кавех был против. Он считал, что если поможет другим участникам, то проект ждёт куда больший успех. Да и не мог он пройти мимо, когда кому-то нужна была помощь. Тогда аль-Хайтам ещё терпел.       В проекте, в конечном итоге, остались лишь двое, потому что остальные не смогли угнаться за ними и сдались, как бы сильно Кавех не уговаривал их остаться. Аль-Хайтам оказался прав. Как всегда. Приходилось мириться с этим. И сначала всё шло очень даже хорошо. Но когда Кавех взял под своё крыло ещё нескольких подопечных вне проекта, аль-Хайтам больше не смог сдерживаться. Он стал грубить. Аль-Хайтам не мог иначе, он был зол на Кавеха, а тот не понимал почему.       Только в эту минуту до него начало доходить. Сейчас, когда Хайтам снова смотрит на него тем взглядом. Аль-Хайтам беспокоился за него. И до сих пор беспокоится. Он злится, потому что не хочет, чтобы Кавех вредил себе. Он хочет, чтобы Кавех был у себя на первом месте. Он желает, чтобы тот перестал тонуть в бесконечном потоке вины. Это и есть настоящие чувства аль-Хайтама. — Я решил, что если ты победишь, то я расскажу, почему позвал тогда тебя к себе, — твёрдо ответил аль-Хайтам, сцепив пальцы замочком. — Не буду тянуть. После того, как мы… Как я прервал наш совместный проект, не было ни дня, чтобы я не думал о том, что поступил неправильно. Положился на эмоции. Изменил самому себе. Всегда нужно в первую очередь думать, а потом делать. Но в то же время я понимал, что зол на тебя. Меня злила твоя позиция, и я не понимал её. Осознал лишь спустя время, что поступил с тобой так же, как и твоя мать. Это делу не поможет. Это наказание не только для тебя, но и для меня. Мог ли я просто явиться к тебе и извиниться? Нет, не мог. Почему? Я понятия не имею. Но когда я увидел тебя в таверне, то понял, что больше так продолжаться не может. Всё, что я сейчас для тебя делаю — это попытка извиниться. И я считаю, что должен сделать это через твоё излечение. Я твёрдо решил, что буду рядом, пока ты полностью не выздоровеешь. — А если я не излечусь? — Пессимистичный исход. Тогда придётся быть с тобой всю жизнь. — Тогда я не хочу выздоравливать… — Чего? — Ты уйдёшь из моей жизни, если я выздоровею? Тогда я не хочу этого. — Ты же сам недавно кричал, что хочешь съехать. — Я съехал? — Нет. — Делай выводы. Ты это умеешь лучше всего.       Они смотрели друг на друга, как на новых и совершенно необычных существ. Не моргая, не дыша. Не совсем понятно, как существо напротив поведёт себя. Нужно быть осторожным. Это было так странно. Разве они не жили в одном доме, под одной крышей? Так почему они только сейчас начинают узнавать друг друга?       Если для аль-Хайтама это был тот же самый Кавех, только более честный, то у Кавеха образ аль-Хайтама вдруг стал иным. Таким, каким он должен был быть изначально, но по разным причинам ему пришлось всё это время быть искажённым. — Не пиши ей, — аль-Хайтам медленно кладёт ладонь на лист и осторожно отодвигает его подальше от Кавеха. — Почему? — их разговор вдруг стал таким спокойным, словно буря в океане, наконец, прекратилась. — Если хочешь кому-то рассказать о своей победе ради отца, то лучше напиши письмо мне, — аль-Хайтам, немного помедлив, вновь пододвинул лист к Кавеху. — Зачем мне писать тебе письмо? — говорит ещё тише. — Потому что я могу на него ответить. Какой смысл от письма, если не получаешь ответное? Она не напишет, она побоится. — Потому что это лишнее напоминание о том, что света моего отца она больше не увидит, — Кавех тяжело вздохнул и опустил взгляд на свои колени.       Молчание. Затем внезапное прикосновение к его ладоням, и Кавех резко поднимает взгляд своих рубиновых глаз, ища ответы в человеке напротив. Он явно что-то хочет сказать, но почему-то молчит. А ещё его руки неожиданно такие тёплые. Так аль-Хайтам не холодный? Конечно. Он ведь живой человек, как он может быть холодным? Живой человек… С чувствами, эмоциями, со своей болью и своими радостями. Аль-Хайтам — человек. А все люди, даже если они это отрицают, рабы своих эмоций. — Ты… — аль-Хайтам прерывает тишину. — Скажу тебе ещё одну правду. Если честно, я не только считаю твою мать плохим родителем, но ещё и думаю, что она довольно глупа. — Чего… Да как ты… — Кавех пошатнулся, стараясь отодвинуться от аль-Хайтама, но тот крепко схватил его за руки. — Какой нужно быть слепой, чтобы не заметить, что свет твоего отца всё ещё есть. Кавех, ты — свет твоих родителей. То, что они заложили в тебя в детстве, останется с тобой навсегда. Даже я этот свет вижу. Так почему она не заметила? Или она не глупа и просто боится тебя? Потому что ты похож на того, кого уже нет. Если это так, то мне жаль, что я не смог с ним познакомиться. Потому что твой отец, должно быть, был таким же невероятным человеком, как и ты. — Я невероятный? — Кавех больше не вырывается. Наоборот, с каждым мгновением стремится стать ближе. — Я могу привести сто фактов, почему это так, но сейчас мне лень распинаться. Не мной будет сказано, но просто поверь, — аль-Хайтам большими пальцами провёл по костяшкам Кавеха, усмехнулся и добавил. — А ещё сто фактов доказывающих, что ты идиот. — Это было необязательно добавлять, — Кавех нахмурился и обиженно надул щёки. — Я уже подумал, что в тебе романтик проснулся. — Романтик? — аль-Хайтам приподнимает одну бровь. — Ой… Ну… — Кавех только сейчас понял, что ляпнул что-то очень странное. — Я имел в виду «добрый человек», да. — Нет, давай разберёмся с предыдущим определением? Романтик — это кто? Довольно инфантильный человек, несколько оторванный от реальности. Не думаю, что ты хотел именно это значение употребить в мой адрес, — аль-Хайтам сам не замечал, как продолжал мягко массировать чужие ладони, пальцы. Он впервые в жизни вот так держал чьи-то руки. Ощущения очень интересные, новые, неожиданные. Хайтам решил оставить право выбора действий своему организму. И из всего этого выходил интересный результат. У Кавеха щёки цвет изменили. — Зачем ты всё усложняешь? — Кавех старается говорить твёрдо, но выходит с трудом. Одно радует, о письме он больше не думает. Как и вообще о чём-либо. Всё его сознание, все мысли сосредоточены только на руках. — Значит, я прав, — кивнул сам себе аль-Хайтам, после чего приподнял руки Кавеха, поднося их к своему лицу. — Ты имел в виду человека, который старается доставить объекту симпатии приятные ощущения через действия или слова. Это определение подходит намного больше, — он коснулся губами чужих пальцев, ненадолго задержался так, после чего отпустил руки Кавеха. — Поздравляю с победой в турнире. — Это… Был подарок? — Кавех не знает как реагировать и что говорить. Никто и никогда раньше такого с ним не делал. Сердце бешено колотится, щёки горят, живот скрутило, но приятно. Хочется плакать и смеяться. Он превратился в одну большую и непонятную эмоцию и ничем кроме неё не был. — Ты считаешь, что это достойно звания подарка? — аль-Хайтам не понимает, откуда в нём этот приступ нежности по отношении к соседу. Он был уверен, что до конца может держать чувства в узде. Неужели свет этой звезды, наконец, прорвался через последнюю стену, ограждающую его от горячего, бьющегося сердца. — Я… — всё, что делает Кавех — пытается прийти в себя. Слишком много событий за один день. Сначала победа, затем разговор с Сачином. Информация об отце, посиделки с друзьями, а теперь вот это. Он внимательно смотрит на аль-Хайтама, чтобы убедиться, что перед ним действительно он. Тянет руку вперед и касается кончиками пальцев чужой щеки. — И правда настоящий. — Ты ожидал, что рука пройдёт сквозь меня? — А что я ещё должен ожидать? Ты мне таких приятных слов давно не говорил, ещё и руки целуешь… У меня сейчас сердце остановится, Хайтам, — быстро проговаривает Кавех, краснея ещё сильнее прежнего. — Тебе это нравится? — говорит в лоб, заставляя Кавеха прикусывать губу, бегать глазами по комнате, нервно дёргать ногой. — Нравится… А как может не нравиться? Обо мне тут внезапно заботятся… Этот день точно будет отмечен красным в моём личном календаре. Почему ты раньше так не делал? — Расчёты не совсем верные. Считал, что тебя отвлечь можно только злостью к чему-нибудь. Например, ко мне, — аль-Хайтам взял чашку с кофе со стола и протянул её Кавеху. — Скоро остынет. Выпей, иначе мои силы были потрачены зря. — Какой же ты… — Кавех принимает чашку и делает глоток. — Душный. Расчёты у него… А у меня сейчас такой шок, что я даже не понимаю, как правильно реагировать. Я словно с совсем другим человеком всё это время жил. Теперь ты больше похож на того аль-Хайтама из Академии. Только… ещё лучше… Архонты, надеюсь, что это не сон.       Долгое время они проводят в тишине. Допивают кофе, уходят в гостиную, где каждый читает свою книгу, сидя на одном диване, едва не соприкасаясь. Чувствуя тепло, исходящее друг от друга. Так приятно, спокойно. Кавех в последний раз такое чувствовал очень давно. Даже уже забыть успел, что так может быть.       Он никогда не говорил этого вслух, но даже с вредным, ворчливым аль-Хайтамом было уютно, когда они не ссорились. Аль-Хайтам часто готовил на двоих, покупал продукты тоже на двоих. Они могли часами беседовать на разные темы, особенно, если это касалось их сферы деятельности. Иногда, аль-Хайтам даже спрашивал мнение Кавеха по поводу некоторых вещей. А что теперь? — Может, мне всё же написать письмо маме? — Кавех откладывает книгу в сторону. — Я не могу тебе запретить, — аль-Хайтам отрывает взгляд от текста и замечает мягкую улыбку на лице Кавеха, что заставляет его замереть и даже на секунду забыть, как дышать. Кавех редко улыбался так честно. Обычно он демонстрировал другим фальшивку, натренированную годами. — Почему ты улыбаешься? — Я мог бы написать ей, что теперь всё будет хорошо. Знаю, что скорее всего это уже не имеет никакого значения для неё. Но имеет для меня. Обо мне оказывается тут заботятся. Вау, — он рассмеялся. — Это так удивительно, Хайтам! Я так долго сожалел о том, что не остановил тогда маму. Боялся, что больше никто не позаботится обо мне так же, как она в детстве. А у меня оказывается есть ты! Представляешь?! Я так счастлив! — он закрыл лицо ладонями, шумно в них выдохнул и вновь обратил взор к аль-Хайтаму.       Его лицо… Оно было таким красивым, каким его раньше аль-Хайтам не видел, хотя всегда замечал, что Кавех внешне куда привлекательнее других. Глаза блестели самыми драгоценными рубинами. Длинные ресницы казались ещё длиннее и воздушнее. Щёки такие розовые, кажутся очень мягкими и тёплыми. А губы? Аль-Хайтам никогда не обращал внимания на то, какие они пухлые, бархатные. Кавех вообще весь был сгустком чего-то такого хорошего, почти сказочного. К нему многие тянулись, даже животные. Он был невероятно добрым, что было и плюсом, и минусом. А ещё очень умным, но в то же время очень наивным. Он состоит из противоречий. Кавех не в ладах с собой. Именно поэтому его так сильно хочется сберечь. Он свет, который нужен этому миру. Он нужен аль-Хайтаму.       Сил больше нет. Да и незачем уже сдерживать себя. Если выбрасывать всё наружу, раздевать душу, то так тому и быть! Аль-Хайтам кладёт свою большую ладонь на чужую щеку, уверенно приближается к лицу и целует Кавеха в те самые бархатные и нежные губы, которые казались чем-то запретным вплоть до этого момента. Его губы действительно такие, какими кажутся. Он их ещё и соком сумерской розы смазывает, чтобы не обветривались. У аль-Хайтама, наверное, губы намного грубее. Но судя по реакции Кавеха, его они более чем устраивают.       Кавех кладёт руки на плечи Хайтама, слегка сжимая их. Дышит через нос так, словно только что марафон отбегал. Глаза зажмурены, а по телу бегают мурашки. Ещё ему ноги стали ватными казаться. Так вот оно как? Читать об этом интересно, даже приятно. Но когда сам испытываешь невероятную эйфорию от первого поцелуя, то понимаешь, что книги не описывают и половины ощущений. Это как глоток воды в пустыне. Как самый вкусный на свете кусок торта. Как выигрыш десяти миллионов моры в лотерее. Как построить Алькасар-Сарай.       А для аль-Хайтама это интереснейшая энциклопедия. То знание, которое ранее ему было недоступно, а теперь является его личным. Аль-Хайтам всегда был охотником за новыми открытиями. Познавать мир, узнавать о человеческих возможностях, расширять границы своего познания — всё это было для него. Оказалось, что поцелуй несёт в себе очень много информации. Можно что-то новое узнать о своих эмоциях, мыслях, теле. Но всё это как-то резко отошло на второй план. Аль-Хайтам подумает об этом позже. Сейчас в мыслях только то, что он, наконец, дошёл до того момента, когда сможет изменить мир Кавеха к лучшему.       Влажные губы скользят друг по другу, прижимаются, слегка приоткрываются, чтобы дать возможность мягко укусить, оттянуть и улыбнуться в поцелуй. Руки аль-Хайтама оказываются на спине Кавеха, пытаются притянуть чужое тело поближе к себе, но странное мычание заставляет аль-Хайтама отстраниться и удивлённо уставиться на Кавеха. — Я… — Кавех прикрывает рот ладонью. — Извини. Меня сегодня нехило так пошвыряло, ха-ха… Тело в синяках. — Мне стоило подумать об этом, — кивнул аль-Хайтам, после чего попытался встать с дивана, но был остановлен Кавехом, схватившим его за запястье. — Ты уходишь к себе? — в его глазах надежда. Он не хочет, чтобы аль-Хайтам уходил тогда, когда Кавех испытывает потрясение за потрясением. Это не то, что он готов переживать в одиночестве. — Я хотел достать аптечку, — он указал на место, где у них обычно хранилась аптечка. — О, — Кавех заулыбался ещё ярче прежнего. — Тогда я не против. Хочу, чтобы за мной поухаживали. — Ты действительно не против? — аль-Хайтам как всегда серьёзен. Садится на пол, возле Кавеха, изучает его лицо, чтобы убедиться в том, что он не прав. — А? — Точно? Ты не будешь думать, что теперь должен мне? Ты ведь понимаешь, что я хочу обработать твои синяки и ссадины только по собственному желанию? И что ты мне за это ничего не должен. Как и за всё остальное. Я всё это делаю не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Единственная причина в том, что мой личный комфорт зависит от твоего. Я впустил тебя в свой дом, в свою жизнь, потому что никто другой на твоём месте быть не мог и не сможет. — Я не… — Кавех кладёт ладони на свои горящие щёки. — Так вот о чём ты думал всё это время? — он задумался, а затем понимающе кивнул. — Ладно, возможно я вёл себя так, что у тебя не было иного выбора. Но ты должен знать, что я всё равно в долгу не останусь, как бы нелепо это от меня не звучало. Я всю твою заботу верну тебе с процентами. У меня есть гордость, знаешь ли. Я не собираюсь глупо принимать, жди отдачи! — О, вот как? — серьёзное лицо секретаря Академии сменяется ухмылкой. — Тогда в качестве процентов потребую с тебя сократить количество идиотских решений и прежде, чем делать что-то странное, сначала советоваться со мной. — Жестоко, — Кавех прыснул в кулак. — Если я перестану принимать «идиотские» решения, то тебе не за чем будет обо мне заботиться. — На этот счёт можешь не беспокоиться. Ты ходячая катастрофа, так что работа у меня всегда будет, — аль-Хайтам доволен своей работой. Уходит в другую часть комнаты за аптечкой и внезапно добавляет. — А матери ты всё же напиши. Хочу, чтобы она знала, что и без неё эта звезда может сиять. — Как красиво высказался, я сейчас точно не во сне? Было бы очень обидно, — снова дует щёки, скрещивает руки на груди, но делает это наигранно и даже забавно. Затем делает глаза шире, словно только что узнал тайну Вселенной. — Кстати, могу я считать твои слова признанием в любви? — Думаешь, что это было похоже на что-то другое? — Никогда не говоришь прямо, — Кавех вздёргивает нос, укладывается на диване и потягивается, смотря в потолок. Где-то там светят сотни и миллиарды звёзд. А их свет ему больше не нужен. Ему и того, что есть в этом доме достаточно.       Кавеха переполняют положительные эмоции. Он бы сейчас горы свернул, но вместо этого лучше поделится своим счастьем со своим близким. Наконец, он может поверить в это. У него есть близкий, родной человек. И пусть он самый вредный, душный и противный секретарь во всём Тейвате, аль-Хайтам всё ещё единственный, кого Кавех может назвать своим домом. — Я тебя люблю! Я так сильно тебя люблю!