никогда

в комментариях никто не удивляется тонким сигаретам и толстым губам — удивляются заточенному лезвию по дрожащей шее лебёдки. мирон улыбается, говорит «обещал же, фурор произведет», но славик слишком занят тем, чтобы не выдать безбожно трясущихся рук и сердца, выбегающего под босые пятки, чтобы вовремя отозваться на чужую реплику. по комнате бродит неровное, загнанное дыхание и глухой ночной полумрак. сидеть тощий локоть к тощему локтю и пялиться в общее свечение — пик интимности, но славу почти выворачивает наизнанку от похабного содержания ноутбука, благополучно переживающего свои продолжительные века. под кожей скребутся отростки отвращения и яд, немым кино (младший жалостливым заверением уговорил-таки федорова не лишать их гробовой не_громкости) промелькают размазанные кадры с полными непролитых слез и одичавшего ужаса тусклыми глазами. вспоминается душераздирающий животный визг — стыдно смотреть и узнавать потайное, запрятанное за неумелыми ракурсами любительской съемки. девушка красива в своей грубости, необработанный бриллиант — такая, с которой в иных раскладках без раздумий в постель лёг бы мирон или обязательно постремался заговорить слава. величественный рост и удивительно прямой стан, кокетливое вечернее платье под легкой шубой — к чужой неудаче, покерная фортуна собрала набор из червовых дам, зимнего холода и заподъездного закоулка: сценарий обсуждался бо́льшее количество раз, чем карелин позволял себе вглядываться в инопланетные черты спящего «красавца» (вглядываться — не представлять, поэтому под тяжестью усталых век постоянно — хрупкая дрожь ресниц, беспорядочная длина темных кудрей-волн и размеренное движение худой грудины под славкиной ночной рубашкой). — славка, ну, славик, гляди, — с чужого языка детской восторженностью соскочит, карелин замученно замечает, что многим легче сталось бы жить, родись мирон янович лупоглазенькой девчонкой. лупоглазенькие и наивные девочки не прячут в карманах кухонных ножей, обвитых бесполезной тряпкой. слава не понимает, который раз перематывается завирусившийся пост с непотребствами, он даже для виду не старается уследить: перед глазами — узкая спина в видавшей виды темнеющей под тенью куртке, крепкая рука, перекрывающая красный от помады и привкуса железного женский рот. глупые, нежные, мягонькие девочки не должны находить в себе силы на следующий ход, но слава убеждается: даже лупоглазенькой девчонкой федоров сможет пальцами правильно повести, не порезать, а разорвать деликатную, переполненную жизни, сердца биения, кожу, не дернуть ни единым мускулом, сияя под брызжащим красным ликом святого, неопороченного апостола, ангела, выбившегося из жестоких рук Отче своего. [– не общего. федоров за кадром надрывался, глотал солёные тонны слёз над зазубренным остриём, покрытым запекшейся багровеющей кровью, и вполголоса высчитывал затраты, которой необходимостью перекрывать наложится неединичная голодающая ночь, «но». но федоров бесхитростно рыдал и давился слезами от жалости и гулкого сумбурного довольства, а слава вёл его под руку, под ослабевшим безвольным локтем, под безвёздным синим небом, циничным и неправедным, немилостивым и бездушным, пока на асфальте мирно терялся крохотный кнопочный телефон, неприметный до вульгарного и полный неприличных тайн, чужого примечательного богатства приданого.] помятая простыня шуршит под весом тел, у славы с мироном в комнате даже нет кровати: только худо-бедный матрас, поваленный на пол заместо адекватного достояния цивилизации. за тонкостью стены привычной колыбелью разливаются крик и скандал, по полу играет уличный свет очередной подбитой фары. холодно без отопления; мирон без задней мысли придвигается ближе по ткани, завороженно вперившись в экран. на лёгкие касания лупоглазеньких глупеньких девочек реагировать не странно: по локоть облитая кровью рука ложится на домашние брюки спокойно, невесомо, почти своего действия не осознавая, но славу — что славу? — тошнит, выворачивает, пугает до одичавшего ужаса и распахнутых оленьих глаз, бодрит и дёргает — током по бледной ноге, током по незащищенным нервным окончаниям. пальцы в наколках экспромтом отбивают ритм, непроизвольно царапаются подкрашенным ногтем о потёртую серую штанину. слава выброшенной на берег рыбой задыхается и — пиздец — как же это н е х о р о ш о, какое же все это из рук вон выходящее: отвратительное освещение, акцентным приближением холодный блеск ножа, подступающего к щитовидному хрящу у гортани, осязаемая болезненность разрыва, надреза тонкой мышцы под гладкой кожей и приятная теплота, вес ладони, не принадлежащей очаровательной, нуждающейся в защите девчонке. в голове переплетаются и путаются, мешаются черное с белым, достойное с плохим, и единственным цепким якорем становятся только руки недо-врага, полудруга, с которым карелин совсем недавно лишил жизни очаровательную незнакомку. а телефон, вообще-то, жалко.