Минута спокойствия

      На улице пасмурно, серо, мерзко, прохладно. Холод пробирается вглубь до самых костей. В крепко стиснутых зубах сигарета, кажется, сейчас будет прокушена и упадёт на пол. Тупая боль снизу отдаётся дальше по телу, достигая затылка, раздражая и без того воспалённое сознание. В голове пусто, в груди пусто, одному пусто. Он погружается в бессмысленный поток мыслей, не понимая на деле, о чём думает. А думать не хочется, осознавать происходящее не хочется, быть погружённым с головой в это происходящее не хочется. Тошнит от чего-то: не то от тревожности, не то от очередного дня без крошки во рту от этой самой тревожности, не то от погоды. Очередной паршивый день. День неполноценности, гадкости бытия и уныния.       Снова эти мысли. Когда-нибудь Скарамуш научится контролировать их или запишется к психотерапевту.       Когда-нибудь.       Вдруг слышит шаги. Они не пугают: лишь один человек может прийти сюда. Лишь один человек имеет такую походку: твёрдую, но не жёсткую; не громкую, но ощутимую. Она отдаётся в груди, словно наполняя её, но не пугает, возможно, даже будоражит. Скарамушу впервые за день хочется улыбнуться. — Снова куришь. Звучит усталый голос, хриплый, потому что обладатель простыл на очередной подработке и никак не может вылечиться. Немудрено: ему сейчас важнее…       Скар не отвечает. Берёт сигарету в пальцы и смотрит на стоящего в проходе. Фигура Хэйзо невысокая, худощавая, но жилистая — это, пожалуй, единственное, что спасает его, — понурая и изнемождённая. Даже волосы потускнели будто, и зелёный огонь глаз поутих. Но не погас. — Ты снова работал на износ. Факт. Хэйзо даже не пытается это скрыть — бесполезно. Скарамуш смотрит с долей укора, хотя знает, что это ничего не даст. Хэйзо упрямый, как баран, коим он его величал в другой особо трудный для них период.       Жаль, что время, когда проблемы можно решить лишь словами, не вернуть. Эх, а Скарамуш ведь только научился нормально вести подобные разговоры, а не трусливо убегать, как маленький мальчик.       — Как нога? — Бывало и лучше Настроения нет совершенно. Однако грубить Хэйзо не хочется — тот устал, измучен и истощён, но нутро кипит от собственного бессилия. Хэйзо не даёт работать, оправдываясь тем, что если сляжет и Скарамуш, то они совсем помрут — лучше отлежаться. А ему опять же тошно. Тошнит от пасмурного неба, от дыма сигарет, от забинтованной ноги, от мешков и синяков под глазами Хэйзо, ссадин на его теле, от собственного бездействия и общего бессилия. Кулак сжимается, дрожа от напряжения, и костяшки выпирают более явно из-под тонкой бледной кожи. Лёгкий шлепок — сигарета падает на пол. Скарамуш даже не сопротивляется.       — Тебе нужно отдохнуть. Говорит спокойно, стараясь вложить в слова нежность — голос севший, сиплый, слишком слабый, — потому что действительно не хочет, чтобы Хэйзо загнулся окончательно. Потому что знает: без него сам не выдержит. Позорно быстро проиграет эту битву. — А тебе не беспокоить ногу. Скар фыркает, складывает руки на груди и отворачивается. Взгляд упирается в унылую стену, и тот переводит его на маленький стол, ещё не высохший от влаги до конца — Скарамуш сам недавно протирал от пыли — и натыкается на красную растянутую резинку.       — Как Казуха? Спрашивает негромко, не желая погружаться в подробности, как бы не настаивая на ответе. Им сейчас слишком плохо, чтобы снова прокручивать в голове все загоны и страхи. Но не вспомнить о Казухе было бы просто оскорблением. — Состояние стабильно, но всё ещё есть риски… Голос Хэйзо надломился. Скарамуш закрывает тему сразу же, аккуратно переступает на здоровую ногу и обнимает, вернее, обвивает длинными тонкими руками — невольно вспоминается кличка со школьных лет — марионетка. Хэйзо слабнет и утыкается носом в костлявое плечо. Дышит неровно, хватаясь за Скарамуша с долей отчаяния, тихого и беспомощного. Скарамуш аккуратно прижимает его ближе к себе, ощущая чужую дрожь и подступающий к горлу ком.       — Мне так страшно… Признаётся честно — Скарамуш ценит это — и тихо всхлипывает. Его хлопают по спине, почти ласково, но твёрдо. Скарамуша не учили поддерживать, не учили жалеть и самого не жалели, и это всё, что он может предложить сейчас, но Хэйзо хватает и этого. Пока колено не начинает подводить под весом двух тел, глаза предательски жечь, а горло нещадно колоть.       Да, Скарамушу тоже страшно. Страшно видеть Казуху в паутине трубок, бледного, словно избитого, слабого и исхудавшего, будто призрака. Под глазами пролегли тени, а вскоре превратились в целые синяки; скулы приобрели мертвенный вид, немного обнажая череп; кожа сушилась, трескалась. Казуха увядал на глазах, как лист, упавший на землю в осеннюю пору — чёрт бы побрал Казуху с его поэтичгыми выражениями, — а несколько дней назад впал в длительный сон и не проснулся до сих пор. Страшно осознавать, как быстро болезнь сломила его и повалила в больничную койку, накрепко приковав…       Навсегда?       Скарамуш стискивает зубы, чувствуя, как содрогаются собственные плечи. Тело слабеет, и он ненавидит себя за это — за слабость. — Пожалуйста, позволь мне работать… Это просьба, не требование и не приказ. С Хэйзо не было иначе и не могло быть. Никогда. — Твоя нога всё ещё сломана. Голос севший, чуть хриплый, надломанный. У Скарамуша невыносимо ноет сердце, и он вжимается в Хэйзо сильнее, пытаясь ни то ему дать поддержку, ни то самому не сойти с ума. Кулаки сжимаются на тёмной толстовке и дрожат в почти мольбе. Но Скарамуш никогда не умолял. — Она почти прошла. — «Почти» — ещё не полностью. Скосит тебя ещё сильнее и быстрее. — Не скосит. — Мы не можем рисковать. Скарамуш закусывает губу и выдыхает через нос. Хэйзо знает, что это.       — … Пойдём спать? Тебе нужно отоспаться. Смирение. При сознании, на душе становится и легче, и больнее. Смиренный Скарамуш означает либо милость богов, либо хитроумные козни дьявола. И вряд ли сейчас они благословлены небесами, все трое.       Хэйзо кивает, придерживает Скарамуша аккуратно, чтобы никак не надавить лишний раз, и они вместе неспеша ковыляют к маленькой холодной спальне. Одна кровать, идеально заправленная, потому что Скарамуш перфекционист с рядом пунктиков на чистоте и порядке — с какой-то стороны тоже проявление заботы. Хэйзо не думает об этом — голова невыносимо тяжёлая, — лишь аккуратно укладывает сначала его, а потом и себя рядом. Скарамуш всё же цепляется ногой о деревянный край и тихо болезненно шипит, сдерживаю ругательство. Сил нет даже на это. Хэйзо ласково гладит по голове, убирая тёмные волосы с лица. Скарамуш бледный, совсем мрачный, как средневековый заброшенный замок, с виду пустой и холодный. Хэйзо аккуратно притягивает его к себе и шепчет: — Спокойной ночи, солнце. Ласково, так непривычно привычно нежно. В груди что-то ёкает. Скарамуш шумно сглатывает и неловко смотрит на него. — Спокойной ночи… Милый. Хэйзо улыбается, чувствует, как тот расслабляется в его руках.       Это лишь минута спокойствия перед бурей — они оба это знают. Потому стоит насладиться ею в полной мере.