Лера Ширяева против понедельников!

Да, всех нас, молодых, и парней, и девушек, гложет одна потребность – любить кого-то. Глупо это отрицать. Многие носятся как оголтелые в попытках найти себе вторую половинку, только чтобы провести друг с другом несколько лет, возможно, не самых плохих, а затем узнать, что любили вы друг друга только от жажды, а теперь, напившись, видите, что совсем не сходитесь в характерах. Вот почему я никогда не искал себе девушки. Хотя знал одну, что любила меня по-настоящему. Но понимал – мы слишком разные. И был соблазн ответить на её чувства, поиграть в любовь, утонуть в нежности… а затем расстаться? Ну и кому бы из нас была польза от этого? Поэтому в свои семнадцать лет, в расцвет буйного юношества, я испытываю настоящий голод. По любви, по женщинам. Но я не иду и не срываю молодой цветок, чтобы высосать из него всю прелесть. Я же совсем не ловелас, не печоринской породы. Так что все, что мне остаётся – восхищаться ей. Софьей Алексеевной. Так уж служилось, что русская женщина вся себя отдаёт семье. И немногим представительницам прекрасного пола удаётся сохранять то зерно женственности, которое заложило в них природа. Замужество, беременность, стресс – это губит многих, так что к сорокету они осознают себя непривлекательными ворчливыми тётками. Софье Алексеевне сорок пять. Пускай время уже наметило на её лице, шее и руках морщинки, но она всё ещё женщина. ЖЕН-ЩИ-НА. Изящная, утончённая, здравомыслящая и нравственно подкованная. У неё хороший вкус в одежде, так что, извините за пошлость, она отлично подчёркивает все свои достоинства. В преподавателях колледжа сидит много старух. Те одеваются в бесформенные платья, потому что толстые; закутываются в безвкусные шали, связанные самостоятельно или купленные на рынке. А моя Сонечка прекрасна! Мне для счастья ничего не надо – только увидеть её в белой блузке, юбке-карандаш, капронках и туфлях-лодочках. А она одевается так постоянно и волнует мне сердце. И как будто специально дразнит моё воображение – надевает иногда медальон на тонкой золотой цепочке, а он висит ниже ключицы, и пуговка её блузки расстёгнута. Ещё не призывен, но очень обольстителен этот разрез, обнажающий ей шею… В своих мыслях о Софье Алексеевне я постоянно скачу от возвышенного до плотского. Мне порой хочется, чтобы она распустила волосы. Она всегда собирает их в пучок на затылке. Всегда. А я хочу, чтобы как-нибудь она разметала их по плечам, эти прекрасные каштановые волосы. Я хочу, чтобы вместо капронок как-нибудь она надела чулки. Хочу, чтобы она позволила мне прикоснуться к себе. Чтобы я почувствовал в ладони мягкость и расстегнул ей блузку. И увидел, что трогал её чёрный кружевной бюстгальтер, на перемычке которого расположился крошечный бантик. Потому что грудь её – по праву драгоценнейший подарок для мужчины, и сокровище. Что-то неоценимое, недостижимое. Я всё рисую её образ в эротических деталях, но если бы Софья Алексеевна разделила бы со мной кровать в угоду моим фантазиям, не значило бы это, что она не достойная женщина? Преподаватель должен контролировать свои действия и уж тем более не играть с молодым, неокрепшим умом. Я ценю Сонечку за её достоинство, но продолжаю истязать себя мечтами. Такое вот противоречие. Порой я задаюсь вопросом: если бы мне было столько же лет, сколько и Софье Алексеевне, испытывал бы я к ней такие же жгучие чувства? Я хочу сказать, что я глупый мальчик. Я это признаю. Мысли о любви кружат мне голову. А в особенности мысли о несчастной любви. Ей – сорок пять, мне – семнадцать. Я люблю её, но мы не можем быть вместе. Что может быть прекраснее и трагичнее, чем такой шекспировский сюжет? Особенно для молодой чувствительной души, коей я обладаю. «Ей за сорокет, она – одинокая вдова, детей нет. Какой мужик теперь на такую взглянёт?». А я смотрю на неё – и хочется жениться. Хочется приласкать, расцеловать, лелеять, как богиню, подарить ей счастье, которого она заслуживает. Потому что моя Сонечка, моя девочка – прекрасный человек. Выходит, всё моё увлечение Софьей Алексеевной – это лишь юношеский порыв вперемешку с жалостью и попыткой найти себе материнскую фигуру, стену, на которую я смогу опереться, если жизнь прижмёт? Понятия не имею. По крайней мере, я не дурак. Знаю, что ничего путного из моей страсти не выйдет. Это не какой-то дешёвый ромком в мягкой обложке, где преподавательница ответно влюблена в студента и, обуреваемая чувствами, преступает через запрет. И это не грязная порнуха, где изголодавшаяся по сексу милфа прыгает на первый попавшийся член. Это реальная жизнь. Я точно знаю: она устроена по-другому. Она никогда не станет моей, не ответит на мои чувства, потому что знает, что я просто молодой взбалмошный дурак, семнадцатилетний мужчинка, возомнивший, что может стать достойным партнёром для неё. Ей не нужен мальчик на побегушках. Ей нужен зрелый и самодостаточный супруг, если вообще нужен. Был муж, теперь умер. Разница лишь в том, носит она кольцо или нет. Кажется, что его смерть никак её не подкосила. Я не видел в её лице и толики грусти. Всё такая же Софья Алексеевна. Спокойная, рассудительная, холодная и недосягаемая, как звезда на небе. И всё-таки, с учётом всего выше сказанного, я продолжаю искать встреч с ней. Быть рядом с ней. Потому что я люблю её, хотя не представляю, сколько силы надо, чтобы признаться ей. Да я и не признаюсь, наверное, никогда. Сам же говорю – бессмысленно. — Софья Алексеевна? — аккуратно вступаю я. — Назаров? — она не отрывает взгляда от компьютера. — Слушаю. Я улучил идеальный момент, когда в аудитории кроме нас никого нет, хотя от этого даже страшнее. Может быть, мои глупые слова затерялись бы в шуме сверстников, она бы не расслышала, и я бы принял это как знак, что не надо уж! Но мы одни в пустом кабинете, и изречённое мной будет ей кристально понятно. — Я приглашаю вас в гости, — говорю слегка дрожащим голосом и добавляю: — Нам с отцом была бы приятна ваша компания на Новый год. Она не шевелится несколько секунд. Потом всё-таки смотрит на меня. И впервые, наверное, за все полтора года учёбы я вижу на её лице искреннее недоумение.