Время чудовищ

      Дракон мечтал о солнце, сверкающем на его алой чешуе. Чтобы лучи ласкали мембрану крыльев, просвечивая кожу, подобно витражу. «Как прекрасно, — думал он, — было бы лететь над окутанными утренней дымкой холмами, улавливая каждый оттенок нежно-розовой зари в небе. О небо! Необъятный, непокорный простор, который бескорыстно отдаёт себя на любование всей земле!» Дракон вспомнил лазурь утреннего июльского утра, свинцовую духоту перед раскатами грома на иссиня-чёрном полотне небосвода. Танец майских молний поражал даже такое могучее и древнее создание, как он, наполняя трепетным восторгом.       От яркой картинки роскошного луга, представшей перед взором, замирало мощное сердце. Природа кокетливо меняла наряды один за другим, при этом оставаясь божественной и простой. Что до лесов, то чащобы очаровывали дракона тьмой, которую разрезали лишь редкие просветы в пышной кроне. Сколько дичи было в лесах, сколько жизни: юркие зверьки, ловко прыгающие по еловым лапам, опасные и удивительные в своей смертельной красоте хищники.       Дракон любил тот мир всей большой душой. Он любил даже народ людей, которых его собратья презирали. Он знал, что эти крохотные существа, чей век быстро обрывается кончиной, не замышляют зла намеренно. Дракон прощал им всё и восхищался их трудами не меньше, чем остальным миром.       Дракон спал. Спал и видел небо, полное свободы. Он верил, что скоро люди отпустят его, и тогда дракон вернётся к братьям и сёстрам, в свою стаю, чтобы каждое утро просыпаться от тепла рассвета.

***

      В глубоких тёмных шахтах единственным источником света было лишь горящее драконье сердце. Оно горело сквозь кости и плоть дракона, грея людей и освещая им путь вглубь земли. Тварь сковывали цепи, заржавевшие от времени, проведённого в сырости. Нет ничего отдалённо похожего на солнце, голубые небеса или душистые травы. Есть лишь люди, гордящиеся тем, что сумели использовать сердце наивного дракона, и сам дракон, что спал и грезил о мире без цепей.       «Ему не вырваться», — размышлял Карсон, беря перерыв и откладывая кирку. Шахтёр опёрся на валуны, потирая мозолистые руки и всё также не сводя глаз с живой светящейся горы красной кожи и костей. «Когда тварь умрёт, её потроха продадут на базарах как снадобье от всех болезней. Не имеет значения, что сейчас, спустя сотни лет заточения в шахтах, дракон ослаб и заболел. Его бока прохудились настолько, что рёбра выступали, как скалы над гладью моря. Чешую в некоторых местах разъела неведомая людям зараза, будто тьма могла прожечь драконью кожу, как кислота. Рога, длинные и завитые, позолоченные на острых концах, уже обломали любители лёгкой наживы, дабы продать. Что до сердца, то после смерти дракона оно перестанет греть и освещать путь, застыв навеки. Король уже неоднократно выражал своё желание приобрести окаменевшее сердце в качестве украшения для дворца. В общем, мёртвый дракон тоже хороший дракон», — подытожил мысленное расчленение увесистой туши шахтёр.       Рядом кто-то всхлипнул.       — Арик, ты чего? — недовольно нахмурился Карсон, косясь в сторону худого и, пожалуй, самого молодого рабочего в их группе. Одежда на мальце ещё не износилась, а сам он часто находил алмазы и успешно прикидывал, где будет больше руд. А его умению взрывать камень так, чтобы создавались просторные проходы, завидовали даже бывалые мастера. Чего жаловаться и ныть, если жизнь уже удалась?       — Он хочет домой, — прошептал мальчик так искренне, что шахтёр растерялся.       — Кто? — буркнул он.       — Дракон, — Арик сжал губы, силясь не выпустить рыданий, которые могли привлечь внимание. По чумазому лицу потекли слёзы, оставляя светлые дорожки.       — Не неси чепуху! — Карсон принял это «представление», как способ мальчугана отлынивать от работы, и отвесил тому подзатыльник.       — Когда мы отпустим его? — не унимался Арик.       В ответ он услышал лишь звук ударов кирки Карсона.

***

      Дракон издал приглушённый рык, больше похожий на мычание коровы, чем на рёв великого создания. Боль была везде. Цепи заржавели пуще прежнего, прилипнув к чешуе. Камень проколол бока.       «Больно», — мысленно взмолился он об освобождении. Однако сегодня был редкий день, когда шахты пустовали. Да и толку от присутствия людей? Они всё равно его не понимают. Или не хотят понимать. Дракон затрубил изо всех сил, зовя на помощь. Шея почти не гнулась, крылья саднили, каждая мышца тела ныла. Он не надеялся разорвать цепи, но те вдруг поддались. Куски искорёженного металла разлетелись в разные стороны, оставив дракона скованным лишь его удивлением.       «Свободен?..»       Он недоверчиво, словно боясь, что его начнут бить, как в первый день заточения, поднял крылья и взмахнул ими. Встал в полный рост, встряхнулся. Ударил мембранами крыльев по воздуху и затрубил.       «СВОБОДЕН!»       Рёв сокрушил ходы шахт сильнейшим эхо, и вдруг, словно боги услышали его молитвы, потолок взорвался и обрушился. Широкая зияющая дыра появились там, высоко над головой, а в ней... Небо. Такое же прекрасное, как десятилетия назад. Дракон неистово забил крыльями и, оттолкнувшись от земли всеми лапами, взмыл вверх навстречу солнцу.       «Свободен!» — в последний раз заревел он, врываясь в голубой простор и исчезая в облаках.       Дракон и не заметил, как в заполняющихся мраком шахтах истекал кровью мальчик. Тот был больше мёртв, чем жив: хрупкое тело задели когти на концах крыльев. Вспоротый живот почти не болел, лишь немного беспокоили внутренности, торчащие из раны. Ничего страшного. Это просто смерть. Арик знал, что поступил правильно, и уже ничуть не боялся покинуть этот мир. Он не жалел, что раствор для ослабления цепей жёг пальцы до костей, а каждый его вдох мог быть последним. Арик проводил глазами неотразимого алого дракона, сверкающего ярче любого бриллианта. Он умер, улыбаясь, ведь знал, что сегодня дракон вернётся домой.