Время чудовищ

      Пока не проснётся их самосознание, они не восстанут, но их самосознание не может проснуться, пока они не восстанут.

Джордж Оруэлл, «1984»

      Он был обычным. И это не тот случай, когда, говоря «обычный», люди опускают совершенно заурядные суперспособности. Нет. Он был одним из толпы, её неотъемлемой частью; выростом-паразитом на гигантском древе общества, которое могло в любой момент избавиться от него, обернув эту зависимость против него самого.       Вряд ли Карл задумывался об этом.       В файле с его личными данными было всего два листа — регламентированное минимальное количество информации о гражданине. На тонкой папке, озаглавленной его именем и присвоенным порядковым номером, стояла зелëная печать. «Зелëный» — значит безопасный. «Зелëный» — значит в случае смерти не нужно поднимать суету. «Зелëный» — можно быстро ликвидировать при необходимости, лишить должности, чтобы пропустить вперëд «синего», что по характеристикам во всём лучше и полезнее государству.       Использовались и иные метки на досье жителей государства Утопия. Кроме бесхребетных «зелëных», услужливых «синих» и сомнительных «жëлтых» печать могла окрасить первую страницу личного дела в красный — человек, вызывающий опасения, — и чёрный — для врагов Утопии. В переходах от цвета к цвету допускались разные оттенки, например, оранжевый или бирюзовый. Но все работники КГК, если бы когда-нибудь обмолвились о щекотливых подробностях своего занятия, сказали бы, что оттенок на досье — признак дурного тона того, кто осмелился его поставить. Потому на каждом столе КГК испокон веков были печати пяти цветов — зелёного, синего, жëлтого, красного и чёрного. Остальное — чистой воды исключения, только подтверждающие правило.       Мелочь то, что Карла давно списали со счетов спецслужбы. Вдобавок ко всему, он ни разу не выезжал из страны, не пропускал ни одного парада, не выходил из дома позже одиннадцати, когда начинался комендантский час. Он жил квартирой напротив своей матери и отца и часто писал брату на фронт, что, мол, всё нормально, деньги в семье есть, а тот пускай спокойно выполняет свой долг. Брат был старше и воевал уже третий год с тех пор, как ушёл добровольцем в начале Последней войны.       Патриотичный всеми клетками организма, Карл не мог осуждать политиков и пропагандистов, которые каждую войну называли Последней. Так, уже случилась Последняя Пятая и Шестая войны. Утопия, как кричали из каждого телевизора и радиоприёмника, была лакомым кусочком счастья, тихим уголком рая в мировом хаосе, и страны-соседи только и хотели, что заграбастать себе еë часть. Войны, часто не разделяемые даже годовым перерывом, слились в одну длинную бомбëжку границ. Утопия переживала не лучшие времена в континентальной блокаде, и Карл даже не надеялся увидеть брата раньше следующей зимы, пока всё не утихнет, чтобы потом начаться вновь.       Он шëл домой и думал о работе. Он шëл на работу и думал о доме. Он спал и видел во снах брата, который всегда поступал правильно, будь то дворовая драка или взрыв ракеты на площади. Он был абсолютно везде и нигде, ненужный и давно утилизированный. Но внутренний стержень — малая копия того, что в груди брата, — не давал ему прогнуться. Особенно в этом году, сегодня, прямо сейчас.       Но судьба склонна делать крутые повороты, когда этого ожидаешь меньше всего. Ветер переменился, подул с запада, неся песок и тревоги. Ничего нового западный ветер для Карла не принëс. Неожиданно он, наоборот, забрал самое дорогое. Письма от брата. Строго одиннадцатого числа каждого месяца... Больше не приходили.       — По новостям передавали, что армия перегруппирована для обороны Мендацима, — тяжело вздохнул отец, пряча морщинистое лицо за газетой. Мать резала овощи и только-то пожала плечами, будто еë сердце не сжималось от страшных предчувствий. Противоестественно вести себя так, будто ничего не случилось, и всё-таки они это делали.       Карл молчал. Он никогда не говорил много, а теперь и вовсе не хотел. За окном мела вьюга. Колоннаначала рассыпаться в пыль, увлекая за собой весь свод храма «Жизнь».       Он так и не смог заснуть той ночью. Озноб пробирал часто и сильно. Горло пересохло, руки дрожали и немели под подушкой — подумать только, всего лишь из-за того, что в назначенный день в почтовом ящике не появилась какая-то бумажка!       Утром он сделал себе выговор. Стало лучше. Солнце создало иллюзию безопасности, как только взошло на горизонте; пропагандисты Утопии могли только позавидовать влиянию огромного газового шара на умы людей. Именно тем утром он чуть не опоздал на работу. Впервые.       Когда Солнце снова зашло — рано, как и положено зимой, — страх вернулся, а Карл домой — нет. По крайней мере, он не спешил к семье, и это было самым отвратительным чувством — нежелание идти домой, когда дом априори самое родное место для любого человека. Он шатался по переулкам и бульварам, ни о чëм не думая. Но наступило одиннадцать, и волей-неволей он оказался у дверей родительской квартиры.       Тревожно. Что-то не так. Но он достаёт ключи и отпирает дверь, чтобы, открыв еë, посмотреть в заплаканные глаза матери. Он понимает мгновенно. Отец смотрит на него с кухни, тяжело опираясь на стол, и молчит. Если бы он разразился обычной критикой слишком медленного темпа войны, было бы намного легче.       Карл чувствует, как проваливается во что-то тëмное и нереальное, и вместе с тем в ушах начинает звенеть. Он ведь обычный. Как такое может произойти с ним? Разве смерть может вот так просто дотянуться до обычного человека?       Почему?       — Здравия желаю, — вдребезги разбивает тишину ровный и властный голос человека в форме. Синий мундир появляется из глубины квартиры, идёт быстрыми и уверенным шагом. Карл еле удерживается в сознании, но человек в форме вдруг называет имя брата и что-то говорит. — Вы слушаете меня? Ваш брат не так давно вступил в ряды Жнецов. Это оппозиционная группировка, действия которой признаны Утопией актами политического терроризма. Двумя днями ранее нашими силами был захвачен один из их опорных пунктов. Ваш брат сопротивлялся миротворцам и был убит.       Убит. Смешное слово.       — Благодарите Утопию, что еë сыны застрелили предателя и очистили вашу семью.       Убили. Очистили... Очистили?       Сразу глупая мысль: «Больше не будет писем».       Человек в форме дал на подпись кучу документов об осведомлении и не прекращал говорить, пока не ушëл. Карл перечитал верхний лист в папке больше пяти раз, ничего так и не поняв. Взгляд помутился. Он не плакал, не кричал, не бросился в окно. Мать забрала из рук сына документы, которые тотчас промокли от её слёз. Надо было утешить семью, помочь родителям оправиться, но он тоже потерял брата и как всегда не находил слов поддержки. Карл не успел снять пальто, и, воспользовавшись этим, развернулся и молча вышел. Дверь за ним не захлопнулась — тихо закрылась, будто не было ни человека, ни его скорби.       Небо хмурилось, затевалась очередная метель. До комендантского часа оставалось минут десять, да и в такую погоду никто по собственному желанию из дома не выйдет. Минул квартал, за ним второй. Карл поглубже заткнул руки в карманы, опустил голову и побрёл по-над высокими серыми панельными домами. Скользкий асфальт, мученик гололёда, вывел на площадь, откуда мужчина поспешил уйти в спальные районы. Когда он только ходил в детский сад, а брат уже в первый класс, успев завоевать почёт двора, на эту площадь прилетела ракета и взорвалась. Карл плохо это помнил. Старался не помнить. Он наконец набрался мужества посмотреть в окна квартир, жильцы которых тогда погибли. Выбитые стёкла до сих пор не вставили.       Он шёл дальше и дальше, не заботясь о холоде. Не оставалось ничего, кроме как перебирать в памяти воспоминания, если бы та была душной комнатой, забитой хламом. Это сравнение удивило: в его-то квартире идеальный порядок, и, казалось бы, грязь должна была быть ему чужда во всех отношениях.       Где-то среди пыльных коробок с детскими воспоминаниями, кассетами с гимном Утопии и чёрной пустотой в середине комнаты появился адрес. И знак ноты. Он видел этот буклет месяц назад: один из коллег случайно выронил его из кармана и мёртвенно побледнел, когда Карл поднял бумажку с пола и протянул ему как ни в чём не бывало. Тот был «синим», на ступень выше, и, возможно, именно поэтому Карл так убедительно говорил про упавший «номер телефона шефа», так что коллега снова приобрел здоровый румянец. Почему? Музыка в Утопии была запрещена. Единственную разрешённую композицию — гимн — уже переложили на всевозможные мотивы, так что на ней можно было разбирать все тонкости музыкальных жанров да человеческой находчивости. Он звучал отовсюду разный, но всегда с одними словами, что портило впечатление от новой мелодии.       Однажды Карл зашёл в комнату брата, чтобы что-то забрать, и случайно увидел странное устройство, которое в школе называли наушниками и строжайше запрещали держать дома. Ему было десять, он испугался наказания и никогда не говорил об этом с братом. Возможно, они всё ещё в его запертой комнате, в коробке; подумать только, такая глупая вещь существует, а его брат нет. Адрес, указанный на бумажке, оказался ближе, чем дом. Карл никогда не был таким безрассудным, риск был ему чужд. Почему он пошёл туда тогда? Позже он поймёт: больше идти было некуда.

***

      Музыка стала всем. В абсолюте. У него не было ничего, кроме неё. Карл помнил, как испуганно скинул наушники в первый раз. По адресу, который он искал, располагалось полуподвальное помещение, куда его не сразу пустили. Всю ночь Карл провёл у двери, к утру чуть не умерев на морозе от переохлаждения. Только тогда тяжёлую дверь открыл крупного телосложения мужчина и нехотя, из жалости, пустил его.       Тогда он впервые познакомился с людьми, такими же сломленными, как он, и понял, что это ненормально. Впервые надел «орудия пыток» на уши и услышал музыку. Карл сразу же сбросил их с себя, испугавшись. Фред, как назвался хозяин подполья, глухо засмеялся. Карла убедили надеть наушники снова, и больше он не захотел их снимать.       Это был новый мир. Прекрасный, самый лучший из всех. Весёлый, грустный, злой, скорбящий, состоящий из рифмованных слов или просто из мелодии, но непременно искренний и безопасный. Вернуться в реальность равнялось бы самоубийству. В конце концов, музыка стала связующим звеном между ним и погибшим братом. Смотря правде в глаза, они были разными и всё равно любили друг друга. Это как с пазлами. Есть такие люди, которые всегда «по углам», но несмотря на расстояние, они нужны друг другу и потому выстраивают дорожки из других фрагментов головоломки. Ему хотелось думать, что они с братом такие же: слушают одну музыку, выбирают одних исполнителей. Может, в его возрасте он тоже любил рок? А классика? Она точно всегда в моде. Неосознанно Карл старался слушать всё, что мог найти. Вдруг одна из песен и правда их, общая, да так, что пополам на двоих?.. И он слушал.       Он слушал музыку, когда был потерян: дома или в клубе, чаще всего ночью. Один раз он заметил слежку, но не придал ей значения. Где-то в КГК ему на досье поставили печать цвета, отличного от «зелёного». Иди всё своим чередом, Карл попал бы в изолятор через месяц, пойманный с поличным в подвале с «запрещёнкой». Однако сама судьба велела Карлу закрыть глаза на маячившую вблизи опасность, ведь события, начавшиеся не столь давно, стали набирать оборот.       Когда города один за другим пошли захватывать Жнецы, он открыл для себя джаз и блюз.       Снаряды разрывались в огромных количествах, но после того, убившего отца и мать, он до рассвета листал аудиодорожки в своей квартире, будто мог найти что-то особенное.       Музыка сопровождала его во время революции и теракта в главном штабе правительства, взрывы в котором он видел из окна собственного дома. Потом было страшно до дрожи: бесконечные стычки, угрозы ядерной атаки по всей Утопии. После страшных и бесчисленных смертей знакомых, когда кровь смыла презрение новой власти к народу, всё стихло.       Последние войны, как и любые другие, наконец закончились. Спустя десять лет метаморфоз страну стало не узнать, как и многих её жителей.       — Пап?       Может...       — Да, милая?       — Давай послушаем что-нибудь.       ...Конец мог быть хорошим? Ведь что мог простой человек отдать войне, которой всегда будет мало?       Карл о многом жалел, но когда он опомнился от всего кошмара, то меньше всего хотел упускать проблеск счастья, такой же маленький, как его подрастающая дочь. Он не ценил счастья раньше, война научила. Если бы была возможность вернуться в прошлое, Карл бы обязательно пожелал усвоить этот урок раньше, во времена, когда людей легко делили по цветам на досье.       — Знаешь, я могу подарить тебе свои наушники. Мне они больше не нужны.