Сопротивление

Конверт никогда ещё не был настолько тяжёлым. Ты делаешь глубокий вдох, но ничто не заставит твоё сердце биться медленнее или убрать ненавистные мысли о том, чтобы не бросать конверт в почтовый ящик. Ты усмехаешься. Сколько, блять, усилий нужно для того, чтобы кто-то был твоим? Внутри всё сжимается. Джон Эгберт уничтожает все твои попытки судить себя со стороны, но сейчас ты должен представить, что он для тебя незнакомец, посторонний. Нет никого, кто мог бы тебя остановить. А его уж точно не рядом. Если бы твоя жизнь была ромкомом, то он бы взял конверт из твоих рук и умолял бы тебя быть с ним. Он бы уничтожил все твои многолетние страдания каким-нибудь банальным монологом, и жизнь бы обратилась в слащавый идеальный мир. Но твоя жизнь — не ромком. А Джон Эгберт никогда не будет твоим. Ты знаешь об этом многие годы, это стало буквально вселенской константой и основой твоей романтической жизни. Ты живёшь, дышишь и варишься в его нелюбви. Только недавно ты научился видеть в этом что-то хорошее. Ты идиот. Ты должен был разлюбить его ещё в первый раз, как он разбил твоё сердце, но вместо этого ты просто позволяешь ему повторять и повторять. Время тебя вымотало. Отныне, видя синий текст, к горлу подступала тошнота. Все раны, оставленные им в прошлом, пульсируя, умоляли тебя прекратить это, игнорировать его и просто отпустить. Но ты дурак — ты просто отвечаешь на все его сообщения. Твоё единственное оружие — острый язык, но он никогда не доводил до добра. Есть тонны вещей, которые ты никогда не поймёшь о себе. Например, ты никогда не осознаешь, почему каждую пятничную ночь ты ловишь себя на том, что сидишь на полу в его комнате и всё повторяется заново: ты смотришь (его лицо освещено экраном телевизора, на котором идёт фильм, ваши взгляды встречаются, когда ты просишь его о чём-то, он кусает свою нижнюю губу, спиной он подпирает кровать, его плечи опущены, а губы двигаются — наверное, он говорит что-то про фильм), ты слышишь (неважные диалоги в фильме, его смех, начинающийся где-то в носу и падающий вниз, если веселье накатывало одной большой волной), в одной и той же позе, которую ты любя ненавидишь (вы касаетесь друг друга плечами так близко, что ты будто чувствуешь припадок, он улыбается — ты краснеешь, его голова на твоём плече, он берёт твою руку в свою, говоря «ты какой-то потерянный, чел»). Ты не хочешь его касаться, тогда зачем летом ты едешь с ним на мини-гольф почти каждую неделю (это точно не потому что «знаешь, это очень весело!»), зачем приходишь к нему на ужин и ешь пироги каждые выходные (пирог — это такая отвратительная масса из сахара, какой-то каши и странных хлопьевидных штук, ты, впрочем, готов питаться им вечность) и зачем приходишь на каждое выступление Джона (пианино уже не кажется таким бесполезным, если на нём играет Эгберт). Есть только две вещи, которые ты чётко осознаёшь: первое — Джон Эгберт официально должен быть признан признаком невменяемости, второе — становится ясно, что тебе нужна помощь психолога, потому что ты просто «не можешь его оставить» (временами ты сидишь в своей комнате ночью, смотришь «Горбатую гору», представляешь, что Сбурб — это ранчо, и что ни одна женщина, которую когда-либо приводил в дом Джон, не сравниться с теми днями, когда вы были заняты только друг другом, пробуя на вкус плоды сладкой запретной любви. Твой мозг ни на секунду не даёт тебе забыть, что «сладкая запретная любовь» — всего лишь выпавший из мозаики кусок твоего развалившегося больного сознания, но ты продолжаешь мечтать, пытаясь проглотить ком в горле с помощью личиночного сока, будто старый алкоголик, мямля что-то себе под нос. Иногда ты думаешь о том, было ли у Джона с кем-то что-то похожее. Каждая из тех двух с половиной девушек тянулись к нему, внимали ему и успешно были им же брошены (ну, та «половина», как уверял тебя Джон, вообще не считается — они провстречались неделю. Тем не менее, тобою было съедено достаточно ведёрок мороженого, заработано 6 килограмм и нанесено психического вреда, чтобы считать её полноценным членом в списке. Но чисто ради компромисса ты считаешь её «половиной», потому что компромисс — самый лёгкий выход из ситуации). Он всегда уходил от них легко, но каждая «новая» убивала тебя вновь. Так трудно видеть кого-то счастливым рядом с ним, когда тебя буквально какой-то сраный набор гениталий с рождения останавливал тебя от получения святыни святых — поцелуя от Эгберта (твои гениталии тебя не слишком заботили, ты бы сменил пол, если мог. Но ему было бы всё равно. Тебе больно, и ты не знаешь почему вообще задумываешься о поле. Он никогда не будет с кем-то настолько жалким и злым, даже будь ты девушкой). Тебе было больно, но ты ни разу не пытался отомстить его девушкам. Когда их отношения с Джоном заканчивались — всё заканчивалось. У тебя? А ты в субботу просыпался от пятнадцатисекундной версии песни Аэросмита (когда у Джона появился свой рингтон?), в итоге по первому же зову приходя к нему и играя в совершенно идиотские игры, участвуя в безмозглом времяпрепровождении для деградантов и засыпая на полу в его комнате слишком часто (под его хриплое, раздражающее, но каким-то образом чарующее дыхание, гарантировавшее тебе волшебную ночь, после которой ты всегда был отдохнувшим). Ты соврал бы, если бы сказал, что никогда не ревновал его к девушкам (одна только мысль о том, чтобы потерять его делала тебе ужасно больно). Ты не мог отдалится от него, никто не говорил тебе остановится (кроме самого себя, естественно, и косых взглядов ваших общих друзей). Какая-то частичка тебя любила быть с ним, несмотря на то, как это сложно (ты считал себя мазохистом… до того, как упомянул это в разговоре с Эквиусом. Это было очень неловко). Неважно, как бы ты хотел уйти — Джон всегда стремится к тебе. Блять, как же больно. Иногда ты думал, что было бы легче, если бы он просто игнорировал тебя (а потом вспоминаешь, что когда он уехал в Канаду на лето и не писал тебе три недели, ты не находил себе места и твоя жизнь обратилась в кошмар — ты заперся в доме, отсчитывая дни в календаре, будто бы это могло чем-то помочь). Пока он убеждён, что вы лучшие чувачки, одно целое, вам не разделиться. Он таскает тебя за собой везде, ты ходил с ним даже туда, куда очень не хотел (походы по врачам, магазины «прикольных» вещей, лыжные базы — это одно, а высматривать подарки для его девушки — это, конечно, совершенно другое). Это одновременно заставляло тебя и ударить его по идиотскому лицу, засунув его дебильную улыбку куда подальше, и поцеловать его. Возможно когда-нибудь тебе захочется поцеловать кого-то другого, когда-нибудь будет день, который ты проведёшь без мыслей о Джоне Эгберте. Прикусив губу, ты думаешь, не будет ли это предательством. Но ты устал. Ты не можешь отдохнуть от злости, ты не можешь отдохнуть от собственной глупости. Джон — это вся твоя жизнь, смысл которой любить его. Ты на нём помешался. Потерять его — значит потерять себя. Но ты готов к переменам, небольшая смерть как раз вписывается в пафосную романтику окончания школы (все твои сверстники болели этим, дух перемен царил даже в коридорах). Ты повертел конверт в руках один, второй, третий раз. Ты сокрушаешься воспоминаниями: вот Джон берёт тебя за руку и тащит на какую-то школьную экскурсию, а вот он составляет для тебя список тех, кто поступает туда же, куда и ты, а потом думает куда вам поступить, чтобы остаться вместе. Но отныне ты не можешь последовать за ним. Настало время разъединиться. В конверте твой первый и самый подлый акт сопротивления в твоей жизни. Ты поступаешь в другой университет. Ты смотришь вниз, сжимаешь в руках конверт. Телефон вибрирует в кармане. На главном экране высвечивается «Новое сообщение от Джона». Дыхание сбивается. Твоя жизнь не ромком, и ты больше не будешь обманывать себя беспочвенными надеждами. С большой неохотой, ты кидаешь письмо в почтовый ящик. Закрытие дверцы подвело итог твоему решению. Нет ни большого парада в эту честь, ни звука фанфар — как только руки опустели, опустела и душа. Кладя телефон обратно в карман, ты уходишь обратно в дом и думаешь сколько времени нужно, чтобы воспалённая рана там внутри зажила. Гораздо больше, чем нужно для того, чтобы ответить на его сообщение. Но сейчас ты позволяешь себе быть чуточку свободнее.