ханафуда

      лучше не иметь семьи вовсе, нежели такую, как была у меня.       изана ненавидел, когда я так говорила.       впервые мы встретились в исправительной колонии. это был третий день моего пребывания там. он избивал «сильнейших», а я сидела в тени, подтянув колени к груди, и безучастно наблюдала за происходящим из-под капюшона черной толстовки. солнце в тот день нещадно истезало мои не спавшие ночь глаза.       — что смотришь? тоже хочешь получить?       я ничего не успела ответить, как по лицу сразу прилетел удар с ноги. я даже не пыталась дать отпор. если даже прославленные хулиганы на это не способны, так куда уж мне. последнее, что я услышала перед потерей сознания — приглушенный звук своих сережек ханафуда.       когда я пришла в себя, он сидел рядом с таким видом, будто ничего не произошло. изана не сразу заметил, что я очнулась, и некоторое время я молча рассматривала его лицо. удивительно, насколько знакомую пустоту я увидела в его фиалковых глазах.       — тридцатого августа, — произнес вдруг он.       — что?       — на твоих сережках августовская карта ханафуда, — повернув голову в мою сторону, пояснил он с невинной улыбкой. — мой день рождения — тридцатого августа.       несколько секунд я молчала, пытаясь отыскать смысл происходящего. как будто он был.       — курокава изана, — назвался он.       — цукумо ясу.       изана рассказывал о единственном человеке, что заменил ему семью. о его смерти. о брате. о его предательстве и о задуманной мести. о своем друге из приюта. он называл какучо слугой, но каждый раз, упоминая его в разговоре, его голос звучал иначе. я слышала эти нотки и меня успокаивал тот факт, что об изане есть кому позаботиться.       я рассказывала об избивающем мать и насиловавшем дочь отце. о его лице, изрешеченном дробью из собственного охотничьего ружья, что маленькая девочка без будущего сжимала в похолодевших пальцах. с безумной улыбкой она повторяла лишь одну фразу: «мы ведь теперь будем счастливы, мама?». но мама забрала ружье из ее рук и выстрелила себе в голову.       он противоречиво ненавидел то, как я отзывалась о своей семье, но каждую ночь неизменно встречал меня своей обманчиво умиротворенной улыбкой на крыше, куда я сбегала от своих ночных кошмаров.       когда его освободили, мне оставался год.       — прекрасный подарок на день рождения.       прятавшийся от палящего солнца в тени здания колонии изана обернулся на звук моего голоса.       — пожалуй.       — что будешь делать? — я присела рядом.       — соберу людей для начала. так уж и быть, попридержу для тебя место в первом ряду, — произнес он, заметив мой печальный взгляд, а потом сам вдруг помрачнел.       — что с тобой?       — это место… мы здесь впервые встретились.       в груди что-то неопределенно всколыхнулось.       — знатно ты мне втащил тогда, — я рассмеялась.       изана заразился легким смешком.       — извиняться не буду.       — кто бы сомневался.       в отличии от судьи, что обозначил окончание срока в день рождения изаны, у меня для него подарка не было. и совершенно спонтанно из разговора о прошлом выродилась мысль. еще в самый первый день я заметила проколы в его ушах, поэтому посчитала хорошей идеей снять свои серьги ханафуда и протянуть ему.       — с днем рождения, — сказала я в ответ на его вопросительный взгляд.       несколько секунд изана молчал, и, ощущая неловкость, я даже успела пожалеть о своих действиях.       — я… не умею принимать подарки.       — с завтрашнего дня меня рядом не будет, — подрагивающими в странном смущении пальцами я расстегнула замок на первой серьге. — но у тебя есть какучо, и я могу быть спокойна. просто хочу, чтобы у тебя осталось что-то на память.       когда мои руки потянулись к его лицу, изана, казалось, превратился в статую. безмерно красивое произведение искусства, несмотря на сколы, оставленные чертовым временем. у времени нет любви.       он моргнул только когда защелкнулся замок на мочке его уха. а дальше слишком быстро его тонкие пальцы перехватывают мои, сжимающие вторую серьгу, слишком внезапно изана тянет меня к себе.       наши губы встречаются в слишком долгом мгновении, за которое я бы отдала жизнь. если бы мне предложили снова взять в руки ружье, убить истезающего семью отца, а потом в невозможности пошевелиться смотреть на самоубийство матери, теряя здравомыслие, я бы согласилась без раздумий.       но в прошлое не вернуться, и будущее не исправить.       когда спустя несколько месяцев какучо появляется по ту сторону решетки с одной окровавленной серьгой ханафуда, сердце сгорает в агонии. безучастно тлеет под звук удаляющихся шагов и, в конце концов, останавливается.

🎴

      — как тебя там, говоришь?       парень с шрамами в уголках рта забрасывает очередную таблетку под язык и не перестает заинтересованно скалиться.       — курокава ясу.       — и чем ты можешь быть полезна «брахману»?       девушка с пустыми серыми глазами сидит на корточках перед трупом одного из командиров, некоторое время рассматривает его размозженное дробью лицо, а затем выдыхает дым и тыкает окурок в место, где еще час назад был глаз. задумчиво поглаживая татуировку на щиколотке в виде августовской карты ханафуда, смотрит в сторону приглушенного хруста дорояки за колонной заброшенного боулинга и скучающе протягивает:       — даже не знаю…