Плечом к плечу

      Когда дверь за Костей захлопывается, то непривычное, почти дикое напряжение, которое так несвойственно его квартире, обдувает потоком ветра. Он даже на мгновение замирает на месте. Собственная внутренняя усталость после смены в клинике и злость из-за московских пробок сразу же утихают. Слух обостряется как у дикого зверя, и теперь отчётливо слышен шум воды в ванной. Взгляд цепляется за сброшенные на полу вещи: ботинки непривычно валяются в углу, рюкзак лежит рядом с такой же помятой курткой. На педантичного Диму это крайне не похоже.       Он наспех раздевается и аккуратно проходит дальше по тёмному коридору. Заглядывает в гостиную, но там всё так, как было утром. Видит тусклый свет на кухне. Скользит быстрым взглядом по привычным вещам и резко выдыхает, когда замечает на полу разбившуюся стеклянную чашку Димы. Его любимую. Не может остановиться, идёт к осколкам. Запах крови неприятно щекочет ноздри. Присаживается на корточки всего на мгновение, чтобы понять — капли ещё свежие.       Приоткрыв немного дверь в ванную, Гецати замирает возле косяка, не желая пугать Диму. Да тот, честно признаться, и не замечает чужой энергетики. Он так и стоит, согнувшись над несчастной раковиной. Из-за шума воды ничего не слышно, но зато отчётливо видна дрожь в плечах. Видно, насколько сильно длинные пальцы сжимают белый мрамор. И почти как в замедленной съёмке Матвеев дёргает головой, мокрые волосы прилипают коже, а в зеркале чётко отражаются его покрасневшие уставшие глаза. Тогда-то Дима и замечает Костю.       Он дёргается, разворачивается, но тут же снова отворачивается, сжимаясь и слегка скрючиваясь. Костя больше не остаётся в тени: широко открывает дверь и в два шага оказывается рядом с парнем. Тот закрывает лицо руками и теперь в отражении видны мелкие, ещё кровоточащие порезы на пальцах. И это не удивительно. Из крана льётся жуткий кипяток.       Дима слабо всхлипывает, и Костя понимает, насколько сильно хочется прижать его дрожащего к себе, спрятать от всего мира, укутать своим спокойствием, уверенностью. Но он также чётко осознаёт, что этим только сильнее напугает. Поэтому и касается нежно плеч ладонями, выдыхая шумно, чувствуя, как дрожь пробирает и его пальцы тоже. Дима безумно слаб энергетически. Костя почти его не ощущает.       — Дим? — тихо зовёт Костя. Зовёт так, как только он и умеет. С лаской, нежностью и какой-то абсолютной любовью. У Матвеева внутри всё сжимается ещё сильнее. — Что случилось?       Но Дима отрицательно мотает головой из стороны в сторону, боясь поднять голову. Надеялся, что успеет привести себя в порядок. Наверное, слишком долго просидел в своих мыслях.       Костя шумно выдыхает, понимая, что сейчас от Димы в таком состоянии мало что получится добиться. Поэтому он и отключает все свои эмоции, понимая — сейчас нужно действовать трезво. Как врач. Поэтому и сажает парня на край ванны, а сам тянется к аптечке, что хранится в небольшом ящике под раковиной. Это скорее набор первой помощи, который есть в каждой из комнат. Он бы не позволил себе сейчас уйти, даже на минуту. Не хочется оставлять Диму таким.       — Подними руки, — просит Гецати, сжимая подол чужой толстовки. Дима послушно выполняет просьбу и через мгновение остаётся в белой футболке.       Взгляд быстро бежит по открытым участкам тела. Из-за рисунков на молочной коже тяжело понять есть ли ещё где-то раны. Потому перепроверяет уже руками, ведя ими от самых плеч до чужих холодных ладоней. И Костя тут же подмечает, что порезов на пальцах много. Видимо, попытался сразу все осколки схватить, забывшись. Шумно выдохнув, мужчина выуживает из аптечки мазь и несколько пластырей. С физическими ранами он всегда справлялся лучше, нежели с душевными терзаниями людей. На испытаниях он всегда собран и почти неэмоционален, потому что так надо. Всегда кому-то нужно оставаться с трезвой головой. Но сейчас он понимает, что с Димой так не получается.       Всё, что связано с Димой лишено какого-либо холодного расчёта. Наверное, никогда ранее он не испытывал настолько много эмоций.       Никогда ранее он ни перед кем не сидел на коленях на мокром полу.       — Дим. Поговорим? — тихо спрашивает Костя, касаясь руками чужих коленей. Чувствует, что дрожь уже почти стихла. А слёзы больше не катятся по лицу. Но он всё равно мягко вытирает щёки и скулы бумажным полотенцем, смахивая последние следы недавней истерики.       — Это всё, — Дима запинается через слово. Голос хрипит. Судорожный выдох срывается с его губ. Он молчит некоторое время. А потом поднимает взгляд на Костю. — Может это всё зря?       — Дим...       — Может, не нужно было возвращаться? Не нужно было соглашаться на эту авантюру с битвой? — Матвеев кусает губы, понимая, что не сдержится. Он так долго молчал об этом. Всё надеялся, что пройдёт само. Но нет. — Я так часто думаю об этом... О том, что на самом деле... не справляюсь.       Костя хмурится, даже боясь представить, что произошло сегодня на съёмках. Уезжал Дима вполне с хорошим настроем, готовым свернуть горы. А сейчас от него осталась только хрупкая тень. Наверное, стоило всё же нарушить обещание и позвонить ему. Или даже метнуться за ним, чтобы забрать лично. Если бы он только знал, что всё так обернётся. Если бы он только прислушался к своим навязчивым мыслям, которые преследовали весь рабочий день.       Гецати ведь уже давно стал замечать, что Диме тяжело, несмотря на то, что тот и улыбается ему, шутит, отчаянно творит и любит. Но Костя видит, как усиливается тоска в глазах. Как Дима с каждым утром встаёт всё тяжелее. Как ест всё меньше. Это настораживает и даже пугает. Врач внутри него кричит о том, что парню нужна хоть какая-нибудь помощь. Но он не может переступить через их уговор. Они ведь пообещали, что не будут мучить друг друга лишней заботой и если потребуется поддержка, то просто попросят об этом. Они поставили разговоры выше собственных домыслов. И видимо сейчас Диме настолько плохо, что держаться нет больше сил.       — Что случилось на съёмках? — тихо спрашивает Костя, мягко поглаживая большими пальцами тыльную сторону ладоней, слегка растирая холодную кожу.       — Ничего, — горько усмехается Дима. Он шмыгает носом и слегка запрокидывает голову, пытаясь сдержать снова накатывавшую истерику. — Абсолютно ничего... Потому что я не справился.       — Не выполнил задание?       — Выполнил, — кивает тот, поджимая губы. — Но они ждали... другого. Как обычно. А ещё... ещё...       Матвеев заходится новыми всхлипами и сдерживающая внутри стена окончательно рушится. Он наклоняется ниже, утыкаясь мокрым от слёз лицом в чужое плечо. Костя мягко приобнимает, молчит, понимая, что сейчас слова будут лишними. Лишь поглаживает по спине, покачиваясь медленно из стороны в сторону, помогая пережить эти несколько минут истерики. Когда Дима вновь затихает, мужчина бережно касается губами виска, шепча еле слышно:       — Сейчас ты можешь быть честным, помнишь? Мне ты можешь сказать всё, что тебя волнует...       — В этом-то и проблема! — резко выпаливает Дима, снова поднимаясь. В красивых больших глазах стоят слёзы. — Когда-нибудь проект закончится... Закончится этот кошмар с испытаниями и шоу ради шоу. Все забудут. А мы? Ведь это тоже когда-то закончится...       — Почему ты вдруг так решил?       — А разве нет? Мы абсолютно разные. Когда-нибудь... тебе придётся жениться. Традиции семьи важнее. А я не... не хочу быть тайной. Я не такой.       — Я знаю, — Костя снова сжимает ладони в своих. Подносит руки к губам, аккуратно целуя, касаясь чернил на коже. Продолжает он чуть тише. — А ещё я знаю, что если мы здесь, то судьба так захотела. Ты должен был вернуться, я должен был согласиться. Я не чувствую неодобрения со стороны духов. А ты рядом со мной...       — Спокоен, — заканчивает Дима. Он молчит некоторое время, смотря куда-то в пустоту. — Я не могу свыкнуться с мыслью, что так сильно к тебе прикипел... Так боялся этого. И знаешь, я до сих пор не понимаю, почему ты со мной возишься...       — Ну. Наверное, я чувствую то же самое, — Гецати слабо улыбается, вспоминая, как Дима постоянно говорил, что они не в отношениях, а потом засыпал в его объятьях самым сладким сном.       Дима впервые за это время поднимает взгляд, смотря глаза в глаза. И практически сходит с ума от того, насколько спокойно смотрит Костя на него в ответ. В карих глазах плещется столько любви и понимания, что самому постепенно становится легче. Он забывает о том кошмаре, что пропускал сегодня через себя. Забывает о том, насколько ему было дерьмово после самого испытания. Старается же всем угодить, старается улыбаться, когда внутри всё дрожит. Забывает обо всех масках, наконец-то становясь самим собой.       — Толпа, — только и шепчет Матвеев, поджимая губы. Знает же, что Костя его не отпустит, пока не узнает всё полностью. — Людей было слишком много... Я ничего не мог почувствовать, потому что... сбивался. Знаю, что из этого можно извлечь пользу. Но это плохо, я так не могу.       Костя шумно выдыхает, но молчит. В голове ещё свежи воспоминания того, как Диме стало плохо после съёмок в готическом зале. Старался тогда также держаться, но Гецати прекрасно понимал, что это паническая атака. И сегодня он снова видит в затуманенном взгляде её отголоски. Понимает, что если так продолжиться, то Дима попросту сойдёт с ума не из-за быстро развивающейся силы, а из-за собственных страхов.       — Тебе точно не понравится, — уже со слабой усмешкой шепчет Дима. Костя чувствует, как груз падает с плеч. Критическая точка пройдена. Дальше будет легче. — Это не десять. Может быть даже не восемь.       — Я оценю тебя справедливо и обязательно объяснюсь, — обещает мужчина и снова наклоняется, целуя пальцы. — Но это будет завтра. Или послезавтра. А сейчас тебе нужно умыться, выпить успокоительное и лечь спать. Ты безумно устал.       — Ты будешь рядом?       Простой вопрос, из трёх слов. Но в них столько отчаянной надежды.       — Я всегда рядом, — тут же отвечает Костя и поднимается на ноги, тянет за собой Диму. Пора двинуться с мёртвой точки.       Пока Матвеев принимает душ, Костя заваривает на кухне успокаивающий чай. Тот самый, который ему когда-то подарила мама, со словами, что обязательно ещё пригодится. И если для него это вкус дома и воспоминаний, то для Димы необходимое сейчас умиротворение. Несколько глотков и он уже чувствует такую приятную тяжесть в голове. Через ещё несколько его окончательно клонит в сон. А Костя не задерживает: мягко ведёт до постели, помогает забраться под одеяло и, переодевшись, сам устраивается рядом.       Дима наконец-то согревается. Сейчас, когда одни сути уже почти сменяются другими. Его колотило почти весь день, но только здесь, в объятьях Кости, ему становится по-настоящему тепло. Может быть, на него так подействовал горячий душ. Или травяной чай. Но ему хочется думать, что именно крепкие руки и объятья так влияют на его состояние. И осознание того, что Костя держал его за руки на протяжении всего вечера, оседает приятными ощущениями где-то под рёбрами. Дима крутится как уж на сковороде и разворачивается лицом к уже слегка задремавшему мужчине.       — Что такое? — тут же спрашивает Гецати, хлопая глазами.       — Хотел сказать, что люблю твои руки.       — Мог бы и не говорить, — усмешка скользит по губам, которые в следующий момент касаются лба. — Я и так это знаю. Вижу.       — Спасибо, что не отпускаешь, — Дима шепчет эти слова совсем тихо, но Костя слышит их. Чувствует их нутром.       Он вдруг вспоминает старую колыбельную, которую ему напевали в детстве. Она на осетинском, Дима, конечно же, ничего не понимает. Но под неё — а точнее под любимый голос — засыпать оказывается приятнее, чем в тишине. Позволяет себе уткнуться носом в шею, прижаться близко-близко, почти прячась в объятьях. И именно сейчас понимает, что наконец-то всё встало на свои места. Что Костя был прав. Всё так и должно было случиться.       И если в этом уверен Костя, то и Дима будет верить. А с остальным они обязательно разберутся.