Болен

Антон слишком погряз в своей влюбленности, которая плотной хваткой душит его внутренности, словно змея оплетает хрупкую шею, перекрывая любой доступ к кислороду. Он слишком любит, слишком дорожит, трепещет перед человеком, которого и забыть был бы рад, да не получается. Не получается просыпаться без мысли о нем, каждый день собирая себя по кусочкам. Он бы хотел избавиться от этого больного, разъедающего его сознание чувства, да вот только не может пересилить себя и отказаться от предмета своей боли. Ведь без него будет еще хуже. Антон слишком любит. До зудящей кожи, которую иногда хочется разодрать в попытке хоть как-то заглушить своих демонов, которые каждый день подталкивают его к пропасти еще ближе, плетут свои интриги, заставляя его постоянно думать и осознавать одну непреложную истину — это никогда не будет взаимно. Антон готов на куски сломаться, а потом вновь собрать себя, лишь бы предмет его воздыхания не понял, что с ним что-то не так. Он прячется за маской радости, с которой и живется вроде проще, да дышать легче не получается. Он слишком сильно влюблен. Он каждый день уговаривает себя не жить иллюзиями, не открывать дверь в свою жизнь, не пускать туда никого. Но иногда, в этой одинокой пустой комнате ему становится невыносимо. Но он ни за что не пустит туда ни единой души — это его блеклый серый мир, так кардинально отличающийся от его наружной оболочки — радостной, светящейся, живой. Но только не глаза — они не умеют врать. И Антон это знает. Поэтому всегда прячет их, чувствуя на себе внимательный, пытливый взгляд, который выворачивает внутренности, превращая их в вязкую кашу. Он никогда не признается. Он будет молчать, лишь бы его внутреннее одиночество не переросло куда-то дальше, получив спокойный, но прохладный отказ. Антон боится этого больше всего на свете. Он слишком любит. И этого «слишком» никогда не будет много. Каждый гребаный день он думает, что дальше уже невозможно, что ему пора лечиться, он больной, ненормальный, но потом ловит на себе успокаивающий взгляд голубых глаз и сердце вновь пропускает несколько ударов. Тук. Тук. Лишь бы однажды оно не остановилось. — Антон, — мягкий голос опутывает сознание, опуская его на дно преисподни и так же резко возвращая обратно, — с тобой все в порядке? — Все хорошо. О, это великое «все хорошо». За ним можно спрятать многое. Но не от него. Он всегда знает, что с Антоном что-то не так, но молчит, лишь аккуратно поджав губы, затянутые тонкой сухой пленкой. Если Антон захочет говорить, то будет говорить, но он не готов. Он всегда будет не готов. Сегодня встал не с той ноги, птицы не так пропели, обязательно расскажет в понедельник, в Новый год, когда появится свободная минутка. Но она никогда не появится. Он слишком боится потерять то хрупкое, что у них есть. На протяжении долгих пяти лет он ежедневно отрывает от себя частичку своей гордости, взамен получая искреннюю улыбку и понимающий взгляд. И, казалось бы, падать ниже уже некуда, но каждый чертов раз эти живые глаза даруют ему крылья, которые поднимают его в ту же точку, с которой он чуть не упал. Ему хватает лишь взгляда, малейшего прикосновения, которое огнем чувствуется на тонкой болезненной коже, а улыбка выжигается на радужке и появляется всегда, стоит лишь Антону закрыть глаза. Они проводят бок о бок практически все свободное время, и в тоже время Антон, как сумасшедший, хочет быть с ним рядом, поселиться ему под кожу, дойти по венам до сердца и никогда оттуда не уходить. Почти также, как тот сделал в свое время с самим Антоном. Но он сторонится. Не позволяет себе больше, чем ему разрешают. Он поднимает руку, но в то же мгновение мысли вихрем приносят табличку с трансформаторной будки, где кровью по белому написано — «Не влезай. Убьет». А его уже убило. И воскресило вновь, чтобы потом снова убить. И так каждый гребаный раз. Он ежедневно умирает, но ничего не может с этим поделать. Он обошел, кажется, всех врачей на свете, умоляя их прописать ему хоть какое-то лекарство. Но волшебной таблетки, как и названию его болезни, нет. Но это не так, и Антон прекрасно это знает. У его разрушения есть имя. Арсений. Арсений живой. За радужкой голубых прозрачных глаз светятся лампочки. И Антон, как мотылек летит на свет, знает ведь, что его убьет это, но все равно летит. А Арсений не отталкивает. Наоборот — он всегда рядом, всегда подстрахует, всегда обнимет и разделит с ним любое страдание. Но Антон не готов показывать ему своих демонов. Он не готов, не хочет из-за своей глупой, детской наивности переступить ту черту, которую они определили когда-то давно. Арсений соткан из маленьких светящихся нитей, которые светят и привлекают к себе многих. Он как гребаный свет в конце тоннеля — ты понимаешь, что это конец, но вот появляется вспышка, и ты вновь получаешь надежду. Что это еще не все, что еще можно побороться. Антон чертовски боится облажаться. Боится, что эта детская, и в тоже время очень затянувшаяся влюбленность сделает его каким-то не таким в глазах Арсения. Тонкий лед, на котором он стоит, каждый раз балансируя от трещин, что образовываются под ногами и грозятся окунуть его в ледяную воду, стоит лишь Арсу начать сверлить его взглядом. Арсений не дурак, он прекрасно понимает, что что-то происходит. Уже давно. И вроде бы успокоиться надо — это тот самый Антон, который с ним каждый день на протяжении пяти лет. Он ни капли не изменился, все также светит, дарит себя окружающим. Но внутри угасает. Это видно по его глазам. По залипанию в стену, пока его не окликнешь переживающим голосом. Но он натягивает свою фирменную маску и вновь старается дарить людям свет. Пытается. А света давно уже нет. Есть лишь электрическая лампочка, которая, как в морге, распускает яркий свет и периодически меркнет, чтобы снова зажечься. Антона бы починить, да он не сломанная игрушка, не подопытный кролик. Он просто другой. Он пытался, много раз пытался отдалиться, спрятаться в своей пустой внутренней комнате, да только Арсений каждый раз не опускает рук в попытках эту самую дверь отворить. Каждый раз перебирая ключи в огромной связке, что он успел скопить за годы общения с ним, он засовывает его в замочную скважину и молча вздыхает. Ключ снова не подошел. — Поговори с ним, — не выдерживает Дима, глядя на то, как Антон пилит стену уже второй час в гримерке. И снова остается без ответа. Дима привык. Он сидит с ним рядом, сохраняя минимальное присутствие человеческого тепла в жизни Антона. Он знает, что тот разбит, сломан, но при этом не делает ничего, чтобы хоть немного заглушить свой страх. Страх одиночества. Одиночества в кругу друзей, в толпе поклонников, за семейным столом. Страх быть отвергнутым, что он не такой. Что так нельзя. Это не правильно. И верно ему дети в детстве кричали: — «Уйди, мы не хотим с тобой играть, ты слишком другой». А Антон и был другим. Очень чуткий, ранимый ребенок, который старался защитить собой всех униженных и обездоленных, но когда защита понадобилась ему, он лишь закрылся. Потому, что нужно было защищать мир от себя, а не наоборот. Он другой, правильно. Только это нихрена не правильно. У него длинные, несуразные руки. Дурацкий нос и огромные уши. И мертвые глаза. Стали такими. Он их похоронил когда понял, что светить больше не сможет. Не получается. На него тыкали пальцем, обсуждая его дурацкую внешность, слабый характер и слишком феминное поведение. Не такой. Другой. Чужак. Антон искренне не понимал, почему люди такие злые и стремятся растоптать других на глазах толпы — так они явно будут выглядеть круче, каждый раз накидывая таких же разбитых, постепенно поднимаясь выше остальных по этой горе из менее удачливых или более эмпатичных. А потом он встретил его. Такого лучистого, светлого, непохожего на остальных. Красивого. Антон никогда не смотрел на внешность — она дана природой и прекрасна в каждом по своему, но внутренний мир развивается вне зависимости от того, есть ли у тебя оттопыренные уши, или у тебя яркие голубые бездонные глаза, искристый смех, оседающий на пустынных стенах твоей внутренней каморки. Он влюбился не в высокий рост, длинные волосы и поистине красивое тело. Он полюбил маленький шрам, миллиарды родинок. И взгляд. Теплый, не нарушающий границ, но накрывающий, словно купол от всего происходящего. Словно в этом мире больше никого и нет. А для них двоих никого в этом мире больше и не существовало. Но с разницей того, что любовь Арсения окрыляла, дарила надежду и старалась вытащить душу Антона, которая медленно падала в бездну из-за собственных страхов и неуверенности. Все вокруг видят, знают и принимают их такими, какие они есть. Но Антон не верит. В него не могли влюбиться. Он не достоин этого. Он другой. — Что с тобой? — переживания, любовь с щепоткой грусти сквозили из этого спокойного бархатного голоса, слушая который хотелось забыть все, что с ним было до этого. — Пожалуйста, не молчи. Каждый раз чертова рука, опускаясь на понурые плечи, держала его над этой разрушающей бездной, которая сама же туда и подталкивала. Шаг навстречу, два назад. И расстояние до пропасти сокращалось с каждой минутой нахождения рядом. Антон чувствует эту заботу, чувствует то, что Арсений пытается ему помочь, протягивает кисть, чтобы тот мог ухватиться за нее, но он лишь с грустью смотрит на нее, боясь утащить его за собой. А Арсений просто молчит. Он ждет. Ждет, когда Антон сможет ему довериться. Перестанет от него скрываться и вывалит весь тот ворох проблем и недомолвок, что тащит за собой уже чертовых пять лет. Ведь тащить проще вдвоем, как минимум идти в ту самую гору будет веселее. А еще лучше выкинуть все лишнее, взять за руку и почувствовать тепло. Понять, что ты кому-то не безразличен, не смотря на все свои проблемы, переживания и недостатки. Искусственных кукол никто не любит. Люди любят просто так, просто потому что и не смотря ни на что. Антон умел любить. Но он не умел быть любимым. И это пугало до чертиков каждый раз, когда Арсений ловил на себе затуманенный взгляд, который тут же превращался в умелую актерскую маску. Но Арсений сам актер, и прекрасно знает, как надевать этот ненужный предмет одежды. Но он никак не может понять, как снять ее с другого человека. С человека, который ему совсем не безразличен. До чертиков, до спазмов в желудке, до холодных пальцев. Но он лишь согревает его своей любовью, чтобы тот окончательно не продрог. И не заболел. А Антон уже болен. Он болен Арсением гребаный пятый год. Это не простуда, скорее что-то хроническое, которое только поддерживать можно в стабильном состоянии. Это не вылечишь Нафтизином или Терафлю. Это засело, словно рак, заставляя угасать каждый день с виду совсем здорового человека. Он бы и хотел вылечиться, да не придумали еще лекарства от болезни под названием «Арсений». Вот только антидот от его яда всегда рядом — просто попроси. Просто поговори, словами через рот скажи свою проблему, не бойся, доверься. — «Я помогу тебе, просто откройся». — «Будь рядом, мне больше ничего не нужно». Этот безмолвный диалог глазами продолжается из раза в раз, стоит им оказаться вдвоем. Они практически всегда молчат — Антон утопает в своих переживаниях, а Арсений, словно теплый плед, опутывает его сознание, чтобы тот не продрог. На людях была совсем другая ситуация — два живых, веселых человека, искрятся словно новогодние лампочки. Вот только Антон отлично играет свою роль, а Арсений всегда настоящий. Жаркий, эмоциональный, он прячет всю свою энергичность, стоит лишь захлопнуться двери и оставить их наедине. Кого-то тишина давит, и в попытке не слышать свой собственный голос люди частенько затыкают его бесполезными гаджетами с пластиковыми людьми на экране. А Антону нужна тишина, его демонам там комфортнее. А еще ему комфортно с Арсением. На расстоянии вытянутой руки — ни больше ни меньше. Арсений целует его первым. Когда обычного тепла становится недостаточно, а пальцы Антона медленно начинают коченеть от внутреннего холода, он тянется своими губами и едва незаметно касается кончика носа. Казалось бы, после этого у Антона должны были бабочки в животе устроить фееричный танец, но они лишь невысоко взлетают, размахивая своими сломанными крыльями. Глаза начинают тухнуть у обоих. Но вместе с этим мимолетным касанием Арсений передает ему чуть больше, чем простое человеческое тепло — он дарит ему маленький росток надежды. Крохотное семечко, которое может и не прижиться в его небольшом саду, в котором днем и ночью правит великая Марена. Эта богиня убивает и воскрешает природу, сменяя циклы года и помогая Сансаре перемалывать человеческую карму, возвращая все назад. Как было. Человеческая душа страдает ровно столько, сколько ей уготовано на этом свете или сколько захочет страдать, пока не поймет, что от слез не осталось ничего. С каждым днем Антону становится легче. Болезнь отступает, сменяя день ночью и зарождая зачатки счастья, которые все еще лежат под толстым слоем снега. С каждым днем он просыпается, чувствуя тепло в подушечках пальцев и заживающие ребра, которые выламывались от панически стучащего сердца. В глазах появляется тот самый блеск, которого не было уже давно, а внутри медленно, но верно распускается прекрасный сад, взращенный всего из одного ростка, имя которому «Арсений». А Арсений угасал. Отдав свой внутренний огонь на излечение дорогого ему человека, он мерзнет, постепенно коченея и теряя запал раз за разом. Лишь одно не дает ему окончательно упасть в пропасть — живые глаза Антона. Они искрятся в темноте, показывая путь сквозь опасные скалы. Антон целует его в субботу. Согревая своими теплыми руками его замерзшие пальцы, он возвращает ему тот огонь, который Арсений отдал ему безвозвратно, альтруистично, не желая ничего взамен. — Я пиздец как люблю тебя, слышишь? Люблю до пугающих точек в глазах, до физической ломки. Мне страшно, очень страшно. Я больше всего на свете боюсь, что ты оттолкнешь меня и больше никогда не захочешь знать. Я боюсь напугать тебя своей пустотой, боюсь потерять то, что ты каждый день мне даришь и не даешь упасть еще глубже. Я люблю тебя, Арсений. Слишком сильно, но каждый день чуть меньше, чем вчера. Я болен, по-настоящему болен тобой. Но эта болезнь помогает мне жить. Я никогда не отпущу тебя, пока ты сам меня об этом не попросишь. А Арсений впервые слышит его. Слышит того настоящего, живого Антона, которого однажды повстречал, плотно поселил в своем сознании и не выпускал оттуда, сохраняя это хрупкое равновесие между ними. Они тонут друг в друге, с каждым касанием, с каждым толчком, глядя прямо в глаза. Взгляд не отрывают, пальцы переплетая. Любовь — странная штука. Одного лечит, другого калечит. Она как стихия — безудержная, способная снести все на своем пути, убив одних и подарив жизнь другим. Приручить стихию можно лишь отдав себя без остатка, без толики сомнения и надежды, прыгнув в нее, доверившись карме. И будь что будет — в конце концов природа не так коварна, чтобы уничтожить все на планете, ведь новая жизнь зарождается только благодаря любви. Спустя чертовых пять лет Антон по-настоящему счастлив. Он знает, что, падая в бездну, его всегда вытащит оттуда рука. Крепкая, сотканная из миллиона светлых нитей, она будет греть замерзшие пальцы, отдавая часть себя и возрождаясь словно феникс. Тяжелую болезнь нельзя вылечить. С ней нужно научиться жить. И имя этому лекарству Любовь.