Бессилие

Проблема была в Америке. Проблема всегда была в Америке, это ясно, только раньше это была как бы общая проблема, коллективная, а теперь стала его, России, личная. Решить её не составило бы труда, но вот ведь ирония: чем больше марионеток, тем больше нитей на руках самого марионеточника – лишний раз и пальцем не шевельнуть, чтоб обойтись без последствий. И ещё ироничнее то, что Америке на эту простую истину было явно плевать, и когда он протягивал ладонь для рукопожатия, пальцы его двигались удивительно легко. Для рукопожатия! Ему хватало наглости и на это, и на обворожительную улыбку, и на контрастно колкий взгляд. Пулемётная очередь из-за стеклянной баррикады – и вот он небрежно поправлял очки и смаргивал потраченные патроны. «Доброе утро, коллега». Это они переведут так для газет, «коллега», но counterpart в действительности значило совсем другое. Это значило «вот я тебе сейчас руку жму, но на самом деле ладони не касаюсь, потому что нас с тобой отделяет друг от друга гладь зеркала». А ещё он, конечно, говорил это с издёвкой, которую диктофоны не запишут, потому что она незримо змеилась между рекламно-сияющих, плотно сжатых зубов. Counterpart – равный. А его Америка равным не считал. И нити под перчаткой прощупывал. Такие вот у него были вступления, эпиграфы к самолюбовательным директивным монологам. В этом он и правда был каунтерпарт, на съездах Россия и сам частенько этим грешил… Нет, «грешил» – слово неправильное. Ему так полагалось, потому что так полагалось влиятельным седеющим господам в мундирах и влиятельным седеющим товарищам в костюмах. Так не полагалось зарвавшимся мальчишкам с опасными игрушками. К сожалению, игрушки и правда были опасные. Потому саммиты (ещё одно рекламно-сияющее, неизмеримо далёкое от «съездов» слово) превращались в сольные выступления. И когда Россия пробовал нарушить устоявшуюся традицию, обернувшиеся зрителями коллеги советовали подождать, пока ему дадут слово. Слово. Так много – слов. И все они из уст нового бога, склоняющего лицо над старым миром, чьи города разрушать и солнце – останавливать он грозился совсем не ими. …опасно, кстати. Стихи такие цитировать. Не опаснее, впрочем, чем с трибуны, лучезарно улыбаясь, говорить: – А на твой вопрос, Россия, я отвечать не буду, потому что мне лень и есть хочется, и я по праву обладателя большего числа передовой военной техники объявляю перерыв. В такие моменты от косых взглядов собравшихся становилось тошно. Но это пока, повторял про себя Россия. Немного оставалось до равенства в передовой военной технике, и однажды Америке пришлось бы ответить и за свои действия, и за свои слова. Слова. Как много слов. Хоть бы он замолчал. Америка спускался к стоянке. Бездумную улыбку с лица он не потрудился стереть даже теперь, когда пережал все руки, подмигнул всем камерам и наконец остался один. Он любил это всё – людей и камеры, жать руки и подмигивать. Они все слушали его, и это было здорово, это заряжало так, что усталости не чувствовалось ни на трибуне, ни на лестнице в опустевшем здании. Разве что язык пересох: он так много говорил сегодня и сейчас даже слабо помнил, что именно, потому что никогда не готовился и никогда не заучивал текст. Импровизация всегда выходила лучше. Его должны были ждать внизу. Припаркованных машин было не больше десятка, и одна из них точно была его, но никого вокруг он не заметил. В каком-то смысле так было даже лучше: будь его воля, Америка приезжал бы один, но руководство упорно приставляло к нему охрану и за руль почему-то тоже садиться запрещало. Запрещало ему! У него права были с тех пор, как это понятие вообще появилось, чёрт возьми! Подойдя ближе, он и правда заметил фигуру за рулём. Переднее сиденье тоже было занято, и Америка, вздохнув, открыл заднюю дверь. Драться за лучшее место с собственным телохранителем было как-то надуманно. – Ну вот, парни, вы здесь, – сказал он, пробираясь в салон. – А то я думал, придётся без вас отчаливать – мне бы потом начальство голову открутило, конечно… Он запнулся на полуслове, когда заметил, как отворяется дверь рядом. Неизвестный мужчина (ещё бы он помнил их всех в лицо) опустился на сиденье, перекрыв путь наружу – и в этот же момент Америка почувствовал, как с другой стороны что-то ткнулось ему под ребро. Втиснувшийся следом двойник неизвестного тихо щёлкнул курком. – Ага, понял, – сказал Америка, сдвигаясь к центру. И машина тронулась. …его и правда ждали. Дальше было как в фильме про шпионов: ему сковали руки за спиной и натянули повязку на глаза. Пистолет продолжал ласково клевать его на каждом повороте, а попутчики оказались не только заурядными внешне, но и ужасно скучными. На вопросы отвечать отказывались, шутки встречали мрачным молчанием – неблагодарная была публика. – Вы, ребята, правда какие-то унылые, – сообщил им Америка. – Начинаю подозревать, что вы работаете на Англию. Хотя… тогда бы вы не смогли слушать мою речь без комментариев и давно бы пристрелили. Если, конечно, вы не везёте меня рот с мылом мыть. Он хихикнул. Машина остановилась. – Видимо, везёте, – вздохнул Америка и вслепую пополз наружу, подталкиваемый пистолетом. Его всё так же молча взяли под руки и повели множеством лестниц и коридоров куда-то вниз, вниз, вниз, в сырость и тьму, в гул шагов и металлический скрип дверей. Америка спотыкался, оскальзывался на ступенях, тыкался в углы, но конвоиры не останавливались и волокли его за собой, не позволяя отставать. И наконец швырнули на пол, от всей души – видать, за то, как надоел им в дороге. – Вот это сервис… – простонал Америка, справившись со звоном в голове от удара. Он медленно перевернулся, распрямился и, нащупав плечом стену, отполз к ней. Теперь те двое должны были стоять напротив. Правда, по шуму из коридора Америка догадался, что людей стало больше. Один даже отделился от толпы и подошёл вплотную, поправил ему повязку. Сказал: – Очень хорошо. И Америка узнал. – А-а, Россия! – обрадованно воскликнул он. – Не догадался, надо же… Ты разве не сразу уехал? Даже прощаться не стал, весь в делах, как всегда… Уже закончил? Начальство пораньше отпустило? Ответа не последовало. Россия будто лишь хотел убедиться, что Америка – это Америка, потому как больше не сказал ни слова. Зато чем-то зашуршал, потом хрустнул. Блистером. Едва Америка это определил, как почувствовал чужие руки и на затылке, и на подбородке, и на зубах. Слаженная фиксация – и вот пальцы в кожаной перчатке (никогда не думал, что прочувствует их не только в ладони) протолкнули горькую дрянь в самую глотку. Таблетка прилипла, царапнула, чуть не перекрыла дыхание, наконец исчезла – и вслед за ней тут же оправилась новая, а Америка даже не успел дёрнуться. Руки-тиски отпустили, и он закашлялся, судорожно заглотал. Блистер щёлкнул в третий раз. – Эй-эй, притормози! – протараторил Америка, вскинув голову на звук. – Что это было вообще? Три штуки? Ты уверен, что это не передоз? Против ожидания Россия вдруг отозвался. Медленно и как-то рассеянно. – Я… не знаю. – Не знаешь? – переспросил Америка, нервно хихикнув. – Прикольно. Скажу щас один секретик – закачаешься: в коробке должна быть инструкция. Почитай, хорошо? И со мной поделись – не таблетками, в смысле, знанием. Окей? Тут он совсем напрягся, потому что услышал смешок. Россия хмыкнул. – Нет коробки, – объяснил он. – Не выпустили ещё. Ну, и не выпустят, наверное. Это… экспериментальный образец. – Вау! – фыркнул Америка. – Вообще, очень здорово, дружище, честное слово, только… Давай без, ну, без вот этого всего, я имею в виду, без третьей… Что она делает? Об этом-то ты должен быть в курсе! – Какая тебе разница? – устало спросил тот. Это, в принципе, был резонный вопрос. Но Америка всё равно сказал: – Я имею право знать! Ты только что затолкал в меня какую-то гадость, дозировку которой не представляешь – если не врёшь, конечно, и теперь… – Господи, какой же ты шумный. Тон, с которым Россия это выдохнул, заставил Америку запнуться. И в ту же секунду чужой палец ловко просунул третью таблетку, цепкие руки сомкнули ему челюсти – и полоса скотча намертво залепила рот. Ещё одна для верности легла поверх. Горечь начала расползаться по языку, въедаясь в нёбо. Америке стало дурно. Сглотнуть не хватало слюны, а терпеть этот вкус не хватало нервов. И потом, ведь растворится же, как ни оттягивай… Россия, казалось, тут же потерял к нему интерес. Отошёл и напоследок бросил своим: – Приступайте. Что это были именно «свои», Америка уже не сомневался. Работать с другими странами Россия привычки не имел, хоть и числился в союзе. А безликие фигуры в форме – это всё продолжение его ушей, глаз и рук. И, наверное, ненависти. Потому что когда первый удар перегнул Америку пополам, он подумал о том, что такая сила могла быть только в ненависти. Его били с ненавистью. С остервенением. С упоением. С животным возбуждением. С бодрой злостью. С торжеством справедливости. Так ему сперва казалось. А потом держаться стало трудно, и он рухнул на пол и попытался свернуться так, чтобы хоть немного защитить лицо коленями. Удары всё сыпались и сыпались, и он вдруг начал чувствовать в них нечто глубокое и тошнотворно пугающее. Что-то, что сперва не мог разобрать, потому что стальные костяшки выбивали искры из глаз, а пинки в живот – надрывный кашель. Но чем дольше он корчился под подошвами, стараясь дышать как можно тише, тем сильнее ощущал это что-то и наконец понял. Ритм. Не такой, чтоб можно было отсчитать со стороны – но именно ритм направлял чужие движения. Ни ненависть, ни обида, ни возмездие. Они били, потому что им приказали бить. Они ненавидели, потому что им приказали ненавидеть. И как только они выполнят план, они остановятся, даже если у них будут чесаться кулаки. Но пока команды «стоп» нет, они будут превращать его внутренности в кашу, кости – в крошево, а выдержку – в слабость. Слабость. Он так ослаб. Он вдруг понял это, когда на очередной удар в нём не напрягся ни один мускул. Голова болела от побоев, а потому тяжесть он ощутил, только когда они прекратились. Когда его потянули за волосы. Поставили на колени. Он зашатался, чуть не свалился обратно под ноги этим подонкам. Подонки удержали его на месте. И сорвали скотч. – Блядь… – шепнул Америка первым делом, и кровь со слюной крупными каплями полетела на пол. Повязка съехала, но видеть он всё ещё не мог от головокружения и слёзной пелены. – Твою м-мать… – пробормотал он громче и хрипло рассмеялся. Его свернуло от боли, и чтобы заговорить снова, пришлось сперва восстановить дыхание. Но справился он быстро. – Хорошо, хорошо… я понял, – короткими выдохами-смешками продолжил он. – Я где-то маленько продолбался, наверное… Полез не в своё дело, да? Хочешь знать… что я у тебя раскопал? Куда подослал своих… п-парней? Может… фамилии их хочешь выпытать или что-нибудь… в этом роде? На что ты так злишься? Ему никто не ответил, но несколько рук вдруг заставили выпрямиться, одна задрала голову, вцепившись в волосы. Кто-то встал совсем близко. Это Америке не понравилось. – Эй! Что вам нужно? – попытался он снова, беспомощно, слепо озираясь. – Что вам всем… Ведь вы же это зачем-то… Чья-то ладонь поймала его за подбородок и попыталась направить, но он вывернулся и дёрнулся в сторону, интуитивно подавшись незнакомцу за спину. – Эй, ты же здесь! Россия! Какого чёрта тебе нужно? Информация? – он не дождался ответа и теперь, но не умолк: – Я готов… готов сотрудничать, окей? Ты мог бы просто попросить… ну… Х-хорошо, я убедился в серьёзности твоих намерений, я согласен на переговоры, я… Россия! Отвечай! – Не надо, – вдруг сказал неизвестный, возвышавшийся над ним, – кричать. Сказал очень тихо, но очень убедительно. Особенно вместе с тем, как дуло уткнулось Америке в висок. – Товарищ Брагинский занят, – разъяснил вкрадчивый голос. – Ваше дело препоручено нам. Как бы в подтверждение его слов где-то далеко зашуршали бумаги, скрипнул ящик стола. Это на миг ободрило Америку, и он попытался было докричаться снова, но человек ударил его по лицу и отчеканил: – Тихо. Он счёл это за исчерпывающие инструкции. И в некотором роде был прав: Америка и так догадался, что с ним собирались сделать. Пистолет недвусмысленно ограничивал его в действиях. Потому когда чужие пальцы разомкнули его губы и в глотку беспрепятственно толкнулись, пришлось подавить рефлекс сжать зубы назад. Подавить рефлекс отшатнуться – тем более что аж две руки тянули его за волосы. Рвотный рефлекс подавить не удалось, но его не пустили, и медленные движения на пробу стали переходить в ритмичные и целенаправленные. Человек обхватил его голову, не слишком нуждаясь в его самостоятельности. В Америку уже даже не целились, он и сам вдруг ощутил, что сил укусить у него не осталось. Он и держался-то только благодаря железным рукам, и когда человек над ним согнулся, заливая его горло семенем, его хватило только на сдавленный всхлип пополам с кашлем. А отдышаться ему не дали. Они подходили по очереди, ловили за подбородок, за взмокшие патлы, наступали на колени, чтоб не отползал. Они все молчали, все молчали, даже когда Америка опять пытался просить, и если бы не дыхание, разбавлявшее эту мутную, тяжёлую тишину, он окончательно уверился бы, что они ненастоящие. Ненастоящие, но очень жестокие. Когда последний из них закончил, повязка на лице успела промокнуть, и Америка уже не знал, слёзы ли стекали у него по щекам. Его снова вывернуло кашлем, и он застыл, согнувшись, потому что никто его уже не держал. Колени ныли, ныла спина, и он с трудом сохранял равновесие. А потом он услышал шаги. Россия (он, кто же ещё) неторопливо поравнялся с ним. Неторопливо протянул руку и вдруг подцепил его лицо. Кожа перчатки скрадывала температуру, и ладонь показалась Америке такой же искусственной, как ладони его искусственных мучителей. Большой палец прошёлся по его нижней губе, размазывая вязкие капли. Америка заторможенно подумал, каким жалким, наверное, сейчас выглядел: переломанный, шаткий, неспособный даже зубы сомкнуть и дышать чуть ровнее. Но ему было всё равно, как дышать – лишь бы дышать, и как удерживаться от падения – лишь бы удерживаться. – Вот так, – проговорил Россия. В его голосе не слышалось злорадства или удовлетворения свершившейся местью. Это было спокойствие, спокойствие человека, на чьих глазах «всё встало на свои места». Он снова очертил приоткрытые губы, видимо, чтобы нанести последние штрихи на это полотно субъективной гармонии, и добавил ровным, почти мягким тоном: – Наконец-то мы использовали по назначению твой безнадёжно грязный рот. Это… было не тем, что Америка ожидал услышать. – Мне не нравится, – продолжил Россия негромко, – как много ты говоришь. Что ты говоришь. В тебе столько грязи, и ты совсем не умеешь сдерживаться. Ты невоспитанный бесстыжий мальчишка, за которым не смогли в своё время достойно присмотреть. И это раздражает, понимаешь, это всех очень сильно раздражает. Ровный, ровный, ровный голос, монотонный и безжизненный. Америку передёрнуло, но Россия удержал его на месте одной лишь хваткой пальцев. – Все хотели бы, чтобы ты просто заткнулся. Чтобы ты знал своё место и не вёл себя, как выскочка, только потому, что у тебя целый ящик бомб и ни капли мозгов. Ребёнок в военной форме – а детям не место на собраниях, не место со старшими, и я бы с радостью придушил тебя прямо на твоей любимой трибуне, с которой ты никак не можешь слезть и заткнуться, заткнуться, заткнуться. Америке показалось, что ещё немного, и он раскрошит ему челюсть – Россия говорил тихо, но рука его сжималась и сжималась, обращая ярость в боль. – И посмотри, сколько от тебя грязи, – он вдруг разжал хватку и тут же надавил Америке на затылок, заставил почти упасть лицом вниз. Подцепив узел, он стянул повязку с его глаз и пригнул сильнее. Проморгавшись, Америка различил свои истоптанные колени, различил носки поношенных сапог. А ещё мерзкие белёсые подтёки, забрызгавшие и его брюки, и пол. – Ты совсем, – как-то странно проговорил Россия, – не умеешь себя вести. К ним подступили со всех сторон. Кое у кого (поднять голову Америке не позволяли) носки сапог тоже были испачканы. Сглатывать его не заставляли, и Америка каждый раз сплёвывал всё, что мог сплюнуть, если ему не кончали в самое горло. Видимо, задевал и их. Россия резким движением ткнул его в пол, и он увидел чужие ноги совсем рядом, опасно близко – и зажмурился, ожидая удара. Но вместо того услышал короткое, ледяное и очень, очень ядовитое: – Убери за собой. Они, конечно, знали, что он разогнётся. Попробует. И он попробовал и напоролся спиной на чьё-то колено, и его придавили, нажав прямо на свежий синяк. Россия уже не держал его за волосы, но его люди и сами неплохо справлялись. Те из них, кого Америка задел, окружили его кольцом, и он понял, что выбора ему не оставят. А за медлительность – ему тут же прилетело дважды под рёбра, – будут напоминать, в каком он положении. – Будет хорошо, если ты извинишься хотя бы перед нами, да? – донёсся удаляющийся голос. – Постарайся, пожалуйста, так, чтобы никто не остался обижен. – Россия, стой! – собрав остатки сил, выкрикнул Америка. – Не уходи! Только тебя… Они же только тебя слушают… Если ты уйдёшь… Россия, пожалуйста, не уходи! Я… я сделаю, что ты сказал!.. – Сделай, – мягко сказал Россия, остановившись в проёме. Америка мог поклясться, что успел заметить улыбку в уголках его губ, прежде чем дверь за ним закрылась. …это было мерзко. Мерзко и невыносимо, потому что от каждой попытки сглотнуть к горлу подкатывала тошнота. Язык стал шершавым от налипшей пыли, холодная склизкая дрянь, которую он очень старательно слизывал с чужих сапог, была куда более гадкой, чем когда… Ему нельзя было отвлекаться. Они стояли над ним всем скопом, они молчали и только иногда хмыкали, наблюдая, как он пригибается, когда его подгоняли тычком в бок. А потом кто-то сказал: – Хватит, – и легонько пихнул его носком, чтобы отстранился. Тогда прочие подхватили Америку под руки и рывком заставили подняться. Он с усталым ужасом заметил, что ног почти не чувствует, и как добрался до стола, так и не понял. Его уронили лицом между аккуратными стопками папок. Америка безучастно подумал, как, однако, у России было издевательски чисто. Интересно, это он специально прибрался, чтобы пленника было куда уложить, или у него всегда такой порядок в помещениях, где людей в фарш превращают?.. Щёлкнула пряжка ремня, пара рук забралась под рубашку. Америка обречённо ткнулся лбом в холодную столешницу: сопротивляться не было ни сил, ни смысла. Эта пакость, которую в него затолкали тогда, в самом начале дивного вечера – это ведь из-за неё он с трудом справлялся даже с речью, не говоря уже о движениях? Тройная доза… это надолго или так эффективно? …лучше бы они оставили скотч. Так сдерживать голос было проще. Или, может, он уже просто потерял всякий контроль над телом. Вытерпеть толчки чужих пальцев беззвучно ещё получилось, но потом – потом полувсхлип-полустон всё-таки сорвался с его губ. Входило ли это в приказ? Или – тут Америка понял, что такой расклад устраивает его ещё меньше, – у безмолвных людей всё-таки была своя воля? Они были похожи один на другого, даже в этом. Грубые, требовательные, они давили ему между лопаток, как будто он ещё мог подняться. Они все сжимали его бёдра, но синяков осталось бы вряд ли больше десятка. И они все делали это внутрь. Это не было даже отвратительно. Просто больно. Больно и долго. И Америка уже перестал замечать, как они сменяли друг друга, когда один из них вдруг взъерошил ему волосы и медленно, с наслаждением намотал их на кулак. А потом дёрнул так, что пришлось выгнуться даже вопреки сковавшей тело слабости. – Голосок у тебя красивый, – сказал человек насмешливо и натянул пряди сильнее. И Америка почувствовал, как на глаза снова навернулись слёзы – уже не механические. У этих людей была своя воля. А вот у него, Америки, не было. Когда всё кончилось, его стащили со стола и бросили в том же месте, где начиналась расправа. Только теперь, когда вокруг не толпились, он смог разглядеть помещение как следует. Насколько позволяло плывущее зрение, конечно. Полумрак разбавляла только настольная лампа, и углы кабинета меркли, как от виньетки. А по стенам висели плакаты, плакаты, плакаты – и на них Америка решил остановить взгляд, чтобы лишёнными смысла фразами вытеснить из головы всё остальное. Дверь снова открылась, но за спинами людей вошедшего видно не было. Какая разница: Америка и так знал наверняка. – Товарищ командир… – обратился кто-то. Россия оборвал его негромким довольным: – Свободны. Свет на рабочем столе погас. Вместе с ним погас пёстрый плакат, не дававший Америке покоя. Темнота приглушила пристальный взгляд неизвестной женщины, прижимавшей палец к губам, и стёрла ядовито-красную надпись, гласившую: «Не болтай!»